Гвардеец

И в самом деле, почему он решил, что Яна должна вспоминать его, вот так же, как он ее? С какой стати? Это у него, кадета-«росомахи», не было широкой возможности общаться с девушками. Но дочери представителей высшего света ведут совсем другую жизнь. Конечно, они тоже где-то учатся, но такого жесткого распорядка дня у них наверняка нет. И на людях они бывают гораздо чаще! И вообще они – великородные, и этим все сказано!

Душа вдруг переполнилась горечью и чем-то очень похожим на ненависть, и Осетр даже не догадывался, что это ощущение называется ревностью.

А потом снова подошла Маруська и жарко шепнула:

– Давайте встретимся сегодня вечером?

И ревность ответила за него:

– Приходите на угол Солнечного и Малиновой к восьми часам.

И ревность ответила:

Маруська просияла глазами, забрала очередную опустевшую тарелку и ускакала.

А Осетр снова прислушался к себе. Незнакомые ощущения медленно покидали душу. Уходили горечь и нечто похожее на ненависть. И мысль о любезничающих с Яной молодых людях уже не казалась столь дикой. В конце концов, любезничать и любить – очень и очень разные вещи, хотя у этих слов и один корень…

Однако все это было не главное. А главное было в том, что на место уходящих ощущений приходило новое, доселе совершенно незнакомое, и Осетр не знал, не только как оно называется, но что даже существует такое.

Глава двадцать пятая

Когда Осетр пришел на угол Солнечного проспекта и Малиновой улицы, Маруська уже ждала его. Она стояла под большим деревом, густой листвой скрытая от света окон ближайшего дома.

– Я здесь, Остромир! Идите сюда!

Осетр вздрогнул и шагнул в тень.

Через мгновение на него словно ураган налетел. И закружил бы в танце-объятии, если бы Маруська не боялась привлечь внимание посторонних. А так она просто крепко-накрепко прижалась к нему, так что они оба мгновенно ощутили все выпуклости и впадинки, все упругости и мягкости, все сучки и трещинки. И свои, и чужие…

– Пришел… Пришел… Пришел… – Она просто задыхалась.

И ему мгновенно стало ясно, что все свое скоро и неизбежно станет чужим, а чужое – своим.

– Идем же! Папа сейчас в «Ристалище», а я отпросилась на часик. У нас дома никого нет.

– А мама? – тупо сказал Осетр.

– А мама давно умерла. Когда я еще была маленькой.

В ее словах не ощущалось горести, и он не стал просить прощения за вопрос.

– Идем же скорей! У нас совсем мало времени!

Она вцепилась в его руку горячими пальцами и потащила за собой, и у него не было сил сопротивляться. Ибо ему казалось, что это происходит не с ним.