Гуров не церемонится

Еще бы, он же, предав их многолетнюю дружбы, предпочел им Ларису, которая не стоила их плевка. Он не поверил им, он поверил ей, и теперь оказалось, что они были как раз во всем правы, а вот он ошибался. И пережить такое ему было нелегко.

– Здравствуйте, – негромко сказал Савельев. – Мне о вас Болотин говорил. Скажите, что вы узнали, а то мужики мне, наверное, не все рассказали, пожалели.

– Это очень много времени займет, а вы еще слабы. Я зашел к вам сейчас просто для того, чтобы познакомиться. А вот как поправитесь, так мы с вами обо всем обстоятельно и побеседуем, – проговорил Гуров, одновременно разглядывая Николая Степановича.

Савельев был худ, очень худ – наверное, последний месяц, когда он не находил себе места после похищения детей, Николай Степанович не ел и не спал, а потом еще и ранения добавились. Кстати, не настолько и страшны были его застарелые шрамы от ожогов на лице, и их вполне можно было бы, если не убрать совсем, то как-то сгладить. Так что при желании Савельев мог бы иметь вполне презентабельный вид, но вот желания-то и не было – вбил он себе в голову, что его никто не полюбит, вот и махнул на себя рукой.

– Кстати, к вам там люди рвутся, – вставая, сказал Лев Иванович.

– Скажите мужикам, что я себя плохо чувствую, что ли, – попросил Савельев.

Ну вот, так и есть, ему было неудобно перед своими друзьями.

– А при чем тут мужики? – сделал вид, что удивился Гуров. – Там женщины.

– Какие женщины? – недоуменно спросил Николай Степанович, причем видно было, что о Ларисе в тот момент он и не подумал.

– Сейчас покажу, – пообещал Гуров и, подойдя к двери, приоткрыл ее и поманил Наталью Николаевну.

Она, стоявшая в ожидании этого момента с прижатыми к груди руками, бледная до синевы и неотрывно смотревшая на дверь, медленно пошла к нему, и он, отступив чуть в сторону, сказал:

– Вот, Николай Степанович, эта женщина очень хочет вас видеть.

Не веря своим глазам, Савельев приподнялся на кровати, впился в Наталью Николаевну взглядом и потом, откинувшись на подушку, простонал:

– Мама! Мамочка!

– Коленька! Родной ты мой! – Она бросилась к нему, но, помня о ранении, осторожно прижала, обняла и зарыдала: – Кровиночка ты моя! Да сколько же я слез пролила! Сколько подушек ночами изгрызла! Все думала: что с тобой? Где ты? Жив ли? Здоров? Сердце за тебя изболелось!

– Мама, мне же Фатима написала… – начал было сын, но мать не дала ему продолжить:

– Знаю, все знаю! – перебила она его. – Все нам Левушка рассказал! Да ведь куда ей, старой, было идти самой проверять, кто там погиб. Сказали ей, что это в нашем доме случилось, вот она и поверила. А там-то уже не мы были.

– Мама! А ты теперь никуда не уедешь? Ты останешься? – взволнованно спрашивал Савельев.