Маньяк Гуревич

 – И что такого в этом: «борщи лиловые!» Сильные образные стихи, и… – он подвинул к себе тетрадь:

– Покуда на грядках растёт сельдерейИ девки приходят в малинник,И души усопших стоят у дверейСвоих даровых поликлиник… –ну что, что здесь крамольного?!

– И тени живущих, как тени секунд,Ложатся на землю родную, –мягко, наизусть подхватил Аркадий Янович, которому, как выяснилось, стихи Шелягина давно были знакомы:

– Их дома секут. И на службе секут.И вьюги поют отходную…– Рассказать вам, как его «лечат»? – спросил Гуревич. – В случаях неповиновения, а он, судя по всему, в этом из первых, наказывают «Сульфозиновым крестом». Сульфозин – это взвесь серы в персиковом масле, внутримышечно. Вызывает пирогенный эффект: резко повышается температура, до сорока градусов. Ну и страшная боль в местах инъекций… Весьма эффективное средство укрощения: в туалет потом по стеночке ползёшь, тебе уж не до восстаний… А крест – тот похлеще: четыре инъекции сразу: под лопатки и в ягодицы. Представили? И всё же есть ещё кое-что похуже: когда «сульфа» идёт с галоперидолом без корректора. Милый такой букет ощущений: температура и боль от сульфазина на фоне чудовищных судорог от галоперидола…

Аркадий Янович молчал, только отодвинул тарелку, вместо неё положив на скатерть обе руки: кулаки сжаты, костяшки побелели.

– Вы читали «Историю инквизиции» Льоренте? – спросил он. И когда Гуревич помотал головой, сдавленно произнёс: – Почитайте при случае. Познавательно… для ознакомления с родом человеческим."

"И стал рассказывать давние, ещё университетские истории про Николая, человека мятежного, непрогибистого ни при каких начальниках, ни при каких властях. Они с Шелягиным знакомы были ещё с университета и потом всяко-разно пересекались в жизни. «В какой-то период, более мягкий, мы даже сверстали подборку наиболее вегетарианских его стихов, – говорил он, – пока Коля не рванул… в сторону заградительных барьеров. Ну а это уж, сами понимаете, Семён Маркович…»

Потом оба молча смотрели в окно на устремлённую ввысь, погружённую в сумерки барочную церковь Симеона и Анны, острошпилевую, как почерк ежедневно убиваемого поэта Николая Шелягина.

И если весь я не умру,То знай, что здесь я не умру…* * *Да нет, Коля, умер ты именно здесь, на больничной койке, – правда, уже не в тюремной психиатрической больнице, а в обычной городской. И выписали тебя не из сострадания, и не под занавес, и не по ходатайству (вернее, бесплодным метаниям) мелкой сошки молодого психиатра Гуревича С. М., который, как говорила его истерзанная жена Катя, «ходил по лезвию ножа, спятив на этом поэтическом сюжете».