Алая гроздь турмалина

И через три месяца, не выдержав вновь возросшего внутреннего напряжения, снова отбыл в столицу, оставив в недоумении семью – жену и двух сыновей. Его неожиданной тяги к Петербургу они вовсе не понимали."

"Конечно, для семьи все объяснялось просто. В Санкт-Петербурге жила теперь овдовевшая Елизавета Францевна, а проведать сестру чем не повод? Во второй приезд Мятлевы были в столице, балы и званые вечера шли вовсю, так что подговоренная братом Елизавета в его сопровождении в один из декабрьских дней очутилась на пороге мятлевского дома. После смерти мужа она выезжала в свет нечасто, а потому была жадна до развлечений, музыки, шума, нарядов дам и улыбок галантных кавалеров. Убедившись, что за сестру можно не беспокоиться, Александр Францевич рискнул выйти из бальной залы и пройтись по гостиным.

В первой было многолюдно. Здесь за светской беседой проводили время гости, которые не любили танцев или не терпели шума. Изредка раскланиваясь и делая вид, что у него болит голова, Александр Францевич перешел во вторую гостиную, остановился у печи, делая вид, что внимательно изучает античный барельеф – танцовщицу в древнегреческой одежде.

Снова потерев виски и сделав одновременно утомленное и заинтересованное выражение лица, Александр Францевич прошел в третью гостиную, где не было ни одного человека. Он подошел к изразцовой печи в углу, которую, кажется, в своих ночных бдениях без сна изучил вдоль и поперек, с трудом веря своим глазам, уставился на украшающий белые изразцы барельеф – музу с лирой в руке. Да, если верить мужу сестры, это та самая печь.

По внутренностям мгновенно разлился жар, сменившийся тут же страшным, практически трупным холодом, тем самым, что совсем скоро начнет вымораживать Александра Францевича до тех пор, пока не сведет в могилу. Штольцен зажмурился на мгновение, потом резко распахнул глаза и поднял взгляд чуть выше, под самый свод печи, где над музой располагалась небольшая белая плитка с едва выступающими пересекающимися линиями, складывающимися в непонятный Александру Францевичу рисунок.

Впрочем, значение рисунка было сейчас совсем неважно. Ледяными руками, сотрясаемый приступами дрожи, Штольцен воровато оглянулся, но гостиная была по-прежнему пуста, лишь из открытой двери раздавались голоса и взрывы хохота. Он поднял руку, нажал на плитку с непонятным рисунком, раздался тихий щелчок, и плитка отошла в сторону, открывая щель, ведущую внутрь. Господи, помилуй!

Привстав на цыпочки, Александр Францевич с трудом засунул пухлую руку внутрь. Пальцы сжимались и разжимались, хватая пустоту. Такая же пустота разливалась внутри, густая, вязкая, черная. Вдруг пальцы коснулись чего-то круглого, очень твердого и странно-теплого.