Таня Гроттер и пенсне Ноя

Еще Таня слышала от Тарараха, что, когда старый ворчун Феофил Гроттер играл, контрабас прекрасно держал звук от самых низких до самых высоких нот и каждая чистая нота творила магию, сливаясь в единой гармонии с ровным, как шум моря, дыханием бытия.

– Купидоны не прилетали? – с беспокойством спросила Таня. Она все время боялась пропустить письмо от Ваньки.

– Ага! Целая дюжина! – насмешливо ответила Гробыня. – Крутились тут за окном, попрошайничали, а потом смылись куда-то.

– Я серьезно… – сказала Таня.

– И я серьезно… Да не злись ты, не было никого. Ты же знаешь, что вокруг купола магфордские кордоны. Понятное дело, что они не всех купидонов перехватывают, да все равно опасно.

Таня отлично знала, что Гробыня права, но не думать о Ваньке и не писать ему было свыше ее сил. Каждый день она обязательно писала ему письмо, а затем прятала в футляр от контрабаса, где скопилась уже целая стопка. Посылать было рискованно. Однако сегодня утром, не удержавшись, Таня все же отправила ему всю стопку накопившихся писем разом – с купидончиком, который очень уж активно и даже едва ли не назойливо крутился за окном, подавая ей знаки. Возможно, купидончик просто хотел получить работу, чтобы заслужить печенье, а возможно… Но об этом Таня даже думать не решалась, хотя подозрение и терзало ее всю оставшуюся часть дня… Правда, если разобраться, разве бывают шпионские купидончики? Так уж купидончики устроены, что охотнее служат магфии, чем закону.

– Все! Я устала! Пора баю-бай! – капризно сказала Пипа и, пнув ногой подвернувшийся чемодан, стала разбирать кровать.

Вскоре легли и Таня с Гробыней, но им не спалось. Таня думала о Ваньке и о Гурии. Склепова жаловалась, что ей жарко, и швыряла туфли в Черные Шторы. Даже Пипа, которой, как она утверждала, больше всех хотелось спать, ворочалась с такой яростью, словно хотела сломать кровать и оказаться на полу."

"– Ненавижу весну… Она какая-то непонятная: то холодно, то жарко. И лето ненавижу. Я на солнце сгораю. Осенью дожди и вообще такое чувство, что все вокруг тихо подыхает… Зима еще ничего, но тоже, если разобраться, дрянь! – ругалась дочка дяди Германа.

Едва замолкла Пипа, как перстень Феофила Гроттера тоже укусила муха ораторства. На тренировке пламя Искристого зацепило на излете руку Тани, а перстень всегда пьянел от драконьего пламени.

– Quod cito fit, cito perit. Sensu stricto[3], – туманно изрек он.

– Дед, чего ты разбуянился? – недовольно спросила Таня.

– Молчи, недостойная дщерь Гроттеров!.. Si tanta licet componere magnis[4], – огрызнулся перстень.

Внезапно Гробыня решительно села на кровати.

– Рота, подъем! Панидис паленус! – произнесла она, зажигая заклинанием свет.

– Ты что, перегрелась? – спросила Пипа.

– Не хами хамкам, хамка! – весело огрызнулась Склепова. – Есть у меня одна идейка.