Гротеск

Если человек не в состоянии переносить одиночество, у него остается только одно — смерть.

— Похороны будут в Берне, так что приезжай. Но на билет деду у меня денег нет. Объясни ему как-нибудь.

— Извини, но у меня конец семестра, экзамены сейчас. Я не могу. Пусть дед вместо меня съездит.

— Ты не хочешь попрощаться с матерью?

Уже попрощалась. Еще в детстве.

— Да не особенно. Подожди, дед ведь приедет.

Дед с окаменевшим лицом подошел к телефону. Похоже, он догадался, о чем мы говорили. Они обсудили с отцом, что надо делать. Ехать на похороны дед отказался. Я откусила остывший тост, выпила жидкий чай. Завернула в платок бэнто, приготовленное из остатков вчерашнего ужина, и тут в кухню вошел дед. Возмущенный, печальный и бледный как смерть.

— Это он, подонок, ее убил!

— Кто?

— Папаша твой, вот кто! Я хочу поехать на похороны, но не могу. У меня сердце разрывается. Не могу похоронить единственную дочь!

— Почему же тогда не едешь?

— Нельзя! Меня под поручительство выпустили! И-эх! Один я остался! — Дед опустился на пол и заплакал. — Сначала жена, теперь дочь. Проклятая жизнь!

Я положила руки на узкие дедовы плечи и легонько встряхнула его. Теперь руки будут пахнуть бриолином, подумала я. Ну и пусть. Все-таки у меня к деду было что-то вроде привязанности. Ведь при нем я жила как хотела.

— Бедный дед! Но у тебя же еще бонсай остался.

Дед поднял на меня взгляд.

— Верно. Ты всегда все рассудишь как надо. Крепкая ты у меня. А я… Эх, чего уж тут! Ты у меня единственная надежда.

Я это уже поняла. Прошло четыре месяца, как я поселилась у деда. Только я переехала, и он начал перекладывать на меня и домашнее хозяйство, и свои приработки, и даже общение с соседями. Полагался на меня во всем. Забыл обо всем, только ухаживал за своим бонсаем и ничем другим заниматься не хотел.

В моей голове крутились разные мысли. Как жить дальше, как вывернуться из сложившегося положения? Что делать, если отцу взбредет идея вытянуть меня в Швейцарию? А вдруг они с Юрико захотят вернуться? Как с ними жить?

Впрочем, и то и другое маловероятно. Скорее всего, они останутся в Берне. Матери нет? Ну и что. И меня к себе выписывать не будут. Мы же с Юрико — как кошка с собакой. Из письма матери я поняла, что в Берне ей было одиноко. Как затесавшейся в европейскую семью азиатке. Я в который раз вздохнула с облегчением: как же хорошо, что я с ними не поехала.

Но я рано успокоилась — тут же, через несколько минут, опять зазвонил телефон. То была Юрико.

— Алло! Это ты?

Я давно не слышала ее голоса. Он звучал хрипло, как у взрослой, потому что она говорила шепотом, словно боялась, что ее кто-то услышит.

— Мне некогда, в школу ухожу. Что тебе надо? — раздраженно спросила я. Нет у меня времени на разговоры.