Гротеск

Вместе с ней на кухонную полку отправились оберточная бумага и бечевка, которой обвязали коробку.

— Я тоже ни на кого не похожа.

— В нашей семье все такие.

С бабушкой двадцать лет назад случилось несчастье. Она утонула в реке. Мать была у них единственным ребенком. Кроме нее, у деда никого не осталось. Унылая семейка. Но мне очень понравилось, что сказал дед: никто у нас ни на кого не похож. Будь моя воля, я бы всю жизнь так прожила. Без никого.

Дед существовал по заведенному распорядку. Каждое утро просыпался в пять часов и занимался своими карликовыми деревьями, которые ютились на балконе и в крошечной комнатушке рядом с прихожей. Он был страшно увлечен бонсаем, ухаживал за своим садом по нескольку часов в день. Затем принимался за уборку квартиры и только потом завтракал.

Проснувшись, дед тут же начинал быстро бубнить на своем диалекте. Он из префектуры Ибараки. Пока я умывалась и чистила зубы, он возился с деревьями, что-то бормоча: то ли с деревьями разговаривал, то ли со мной. Не умолкал ни на минуту.

— Ты только посмотри на ствол. Силища-то какая! А знаешь, сколько лет дереву? Такие сосны наверняка росли вдоль Токайдо.[3] Чудо, а не дерево! Может, у меня талант? Вдруг я гений? Гений должен быть фанатиком. Без этого ничего не выйдет!

Я обернулась, думая, что он обращается ко мне, но оказалось, что он смотрит на бонсай и разговаривает сам с собой. Так повторялось почти каждое утро.

— Не фанатики не могут быть гениями, как бы ни старались. А фанатики — это совсем другое дело. У них получается… В чем разница? Сейчас посмотрим…"

"Больше я не оборачивалась. Стало ясно, что ему не до меня. Он сам себе задавал вопросы, сам на них отвечал. А мне было не до него. Я была счастлива, что поступила в новую школу, что открывается новая страница моей жизни. Какое мне дело до бонсая! Перелистывая брошюру о школе Q., я предавалась мечтаниям о том, какая замечательная жизнь у меня теперь начнется.

Я оставила деда с его деревьями и стала готовить завтрак — поджарила тосты и щедро намазала их маслом, джемом и медом. Хорошо, рядом не было отца, а то он бы обязательно упрекнул меня за то, что я кладу слишком много джема. Я чувствовала себя свободной. Отцовская скупость доходила до того, что он строго контролировал, чего и сколько нам есть. В чай разрешалось класть два кусочка сахара — не больше, джем мазать тонюсеньким слоем. Хотите меда — ешьте мед, но джем — ни-ни. А все эти правила поведения за столом! Не разговаривай, локтями не толкайся, сиди прямо, с полным ртом не смейся. По каждой мелочи приходилось выслушивать нотацию. Теперь я поглощала завтрак, развалясь за столом, а дед на балконе продолжал беседовать с бонсаем:

— Здесь вдохновение требуется. Вдох-но-ве-ни-е. Вот что важно. Вот словарь. Как изящно смотрится это слово.