Грот в Ущелье Женщин

У царей, вишь ли, не достало денег, чтобы помощь своим подданным осилить, а народ последнюю копейку отдавал. – И вдруг оживился: – Ты читал, говоришь, французишку Валишевского? Тогда ты поймешь обиду нашу поморскую на Петра. Теперь хоть с тобой душу отвести можно будет, не то что с упрямцем этим, – дед кивнул на Полосухина. – Я ему одно, он – свое. В школе. В учебнике.

– Верно, мне не пришлось читать ни французов, ни славянофилов, ни сторонников Петра. Родители у меня рабочие. Не до книг. Впору себя прокормить. Школа да училище – вот мои университеты. Здесь, верно, много у вас прочитал, но… Не могу я, Савелий Елизарович, принять твою точку зрения. Уверен я: Петр для России – эпоха. Пробудил он Россию от спячки.

– Она, мил человек, никогда не спала и даже не дремала. Зачем ее насиловать он начал? Пособить бы, подтолкнуть чуток, разумно, так с песнями и хороводами богатыри русские встретили бы утро восходящее, а так ведь – под кнутом да под палками стонали, головы не плахах теряли, на дыбах мучились, иноземцам паршивеньким, напудренным вынуждены были кланяться, спину гнуть да шапки ломать. Иль богатырей на Руси недоставало, иль мастера перевелись лодьи да кочи строить, иль русский язык обеднел, чтобы «брамселя» заморские к нам везли?! Испокон веку перед нами, поморами, заморские капитаны шапки скидавали. Кормчий-помор – это тебе не голландец какой, выфренченный. Вот тут, – дед Савелий ткнул рукой в сторону стеллажа, – все написано. Умные люди все видели и обо всем писали. Лодьи-то наши куда веселей бегали, чем английские и иные всякие суда.

С удивлением слушал я деда Савелия, говорившего настырно, запальчиво. Попадись, думал я, ему сейчас Петр, наверняка поколотил бы… Невероятно. Мне, однако, сейчас было не до вселенской боли за судьбу России, за восстановление исторической справедливости, меня к деду Савелию привела сегодняшняя необходимость. Верно, расспросить о кнехтах, о стамухах я намеревался, но главное, что меня интересовало, – то мнение деда Савелия о случившемся, его рассказ как очевидца событий. И я думал, удобно ли будет вести такой разговор в присутствии Полосухина? Он же, казалось, не собирался оставлять нас одних. И вообще он сейчас был не в себе, его что-то угнетало, возражал деду вяло, будто его вовсе не интересовал предмет его высказываний. Он похож был на человека, который решился на что-то важное, и все, что происходило вокруг, для него – суета никчемная.

Дед же распалялся все более и более. Приход нового человека, видимо, влиял. Не раз и не два, как мне думалось, вел подобные разговоры дед Савелий с Полосухиным, а сейчас, как я понимал, он «работал» на меня. Меня брал на короткий чембур, чтобы и я проникся болью и обидой поморской. И он добился этого, повернул мои мысли в нужное ему русло.