Грот в Ущелье Женщин

Я не эксплуататор-изверг, ты не красна девица. У меня чересседельника нет, у тебя лоб под нулевку. И все же садись давай. Свыкнется – слюбится. Моряком хочешь быть?

– Я добровольцем пошел, чтоб фашистов бить.

– А-а-а… Тогда конечно. Ну а побьешь всех фашистов, что станешь делать?

– Хлеб растить.

– Да, разные мы с тобой люди. Я – пахарь моря. С юнги начал. Море ровняет наши борозды, не то, что жирный чернозем. – Чуток помолчал, затем себе же возразил: – Но мы не меньше пользы приносим людям. Не меньше, – затем решительно повторил: – Не меньше! И как ни кинь, ручки плуга и штурвал корабельный очень штуки схожие.

Снова помолчал немного и, сбросив с лица серьезность, с широкой улыбкой сам себя упрекнул:

– Расфилософствовался, лейтенант. Словно дед мудростью обремененный. Но одно твердо знаю: беда, друг, в том, что не так скоро мы фашиста одолеем, нескоро ты к плугу сможешь вернуться. Помозолишь руки о штурвал. А как мой дед говаривал: жить нужно мастером. Первым во всем. Вот и предлагаю тебе познавать штурманское дело. Чтобы классным рулевым стать… И вообще, как дед мой говорил: знать да уметь – не мешок за спиной носить. Что, принимается предложение?

– Согласен."

"– Тогда начнем… Первым делом я тебе о своем конфузе расскажу. До войны еще случилось. Идем в Архангельск. Веду я прокладку, как положено. И вдруг мой курс в один из Соловецких островов упирается. А тут, как на грех, командир спрашивает, где находимся. Отвечаю, к Соловкам приближаемся. Командир в ответ приказывает, серьезно так: «Снимите фуражку, товарищ лейтенант. Святое место все же». Я ее и сдернул. На ГКП чуть переборки не выломались от хохота вахтенных. Вот так. Понял, какая наука – штурманское дело?

– Ясно, товарищ лейтенант.

С тех пор подолгу сиживал Конохов в штурманской. Слушал, смотрел, запоминал. А лейтенант Агибалов между делом говорил и о том, как нужен фронту и стране лендлизовский груз и сколько его в каждом транспорте. И выходило, что без них, пограничных сторожевых кораблей, никак здесь не обойтись.

Вот и теперь ведут они очередной караван. Третий час стоит на вахте Конохов, а не за что глазу зацепиться: море и море. Гладкое, неоглядное, и кажется, будто и небо, и море слились в единую серо-голубую бесконечность. Третий час не меняется курс, и тягуче-медленно тянется время, как вон те, перегруженные транспорты, ползущие в кильватере в нескольких кабельтовых правее сторожевика.

Вдруг взгляд натолкнулся на черную точку. Будто гриб в центре серой бескрайности. И голос сигнальщика врезался в монотонный, усыпляющий шум машин:

– Прямо по курсу – шнек!

Лейтенант Агибалов (он был вахтенным офицером) поднял бинокль к глазам и подтвердил:

– Верно. Рыбалит. Только не по курсу, а левей кабельтов в трех… – затем пояснил Конохову: – Там рифы.