Громов: Хозяин теней

Мне ещё один сказывал, что как Евдокия Путятична дела приняла, так всех-то поганою метлой и погнала. Что из старых тут только Антошка остался…

Антон Павлович?

— … и Зорька. Она-то ещё когда кухнею ведала. Евдокия Путятична её чутка поприжала, ну, чтоб воровала не сильно…

А логика Еремея проста и понятна.

Если три жертвы, то тварь старая. Отожравшаяся.

Если старая, то в приюте давно. И скорее всего ещё с тех времён, когда в этом приюте порядка не было… или когда случился прорыв, с которого тварь и выбралась. Возможно? Вполне.

Тогда осталось лишь отделить старых сотрудников.

Проверить.

Антошка?

Антошка наркоман или… или притворяется? Нет, на ту сторону он меня выпихивал вполне без притворства. И наркоту из травы бодяжить бы стал точно. А имейся у него свой ход на ту сторону, стал бы он рисковать?

Но…

Зорька?

Как?

И почему?

— Скоро, скоро, скоро… — мурлыкал мягкий и совсем не Зорькин голосок. — Ты вернёшься совсем скоро… на этот раз получится… получится-получится. Сладкий-мягкий.

Чтоб тебя."

"Не понятно, почему Михаил Иванович до того же не додумался. Или… додумался? У него ведь и опыта побольше, и возможностей. А он… он сделал вид, что загадка тут презагадочнейшая с тайною тайной вкупе, разгадать которую ему не по силам. Зачем?

Или…

А если… если не только Еремей мог почуять тень? Синодники ведь с ними давненько дело имеют. И если… если Михаил Иванович заподозрил? Вот когда меня благословлял или что он там делал? Уверенности не было, а вот сомнения, те появились.

Как заставить меня проявиться?

Зорька остановилась.

Если… подозревает… спрашивать напрямик? Зачем, если солгу? Лучше уж так… случай хороший… тварь уже пыталась убить меня. Значит, попытается снова. Стало быть, рано или поздно я вынужден буду сопротивляться. Человеческими силами с сумеречником не справиться. И тогда…

По спине поползли струйки пота.

В монастырь не хотелось. Категорически. Нет, может, Еремей и ошибается, и не всё так плохо, но…

Зорька чуть качнулась и губы её растянулись:

— Плохой мальчик! — погрозила она тени пальцем. — Очень плохой мальчик… но мы это исправим. Будет хороший. Будет лежать тихонько-тихонько и мамочке не мешать…

Если так, то…

Думай, Громов. Голова дана не только, чтобы в неё есть. Бежать? Некуда бежать. В комнатушке ни окон, ни дверей запасных. А за этой, единственною, тварь, которая неспешно, танцующей походкой, приближается.

— Метелька… ты только не трясись, но нас сейчас реально убивать станут, — сказал я, выдёргивая Метельку из полудрёмы, в которую он опять впал. Вот, чую, какой-то погани она плеснула, то ли в питьё, то ли в еду. Мне вон тоже зевать охота, даже близость смерти как-то не сильно помогает.

Встряхнуться.

Осмотреться…

Ага, а револьвер Еремеев при мне. Как-то вот он и не забрал, а я и не отдал.