Громов: Хозяин теней

Ели, пытаясь утолить какой-то совершенно дикий неестественный голод, черпали перловую, щедро сдобренную мясом и салом кашу из горшка прямо руками, руки облизывая, и чаем этим запивали.

И было хорошо.

Настолько, что словами представить неможно.

— Я думал, помру, — Метелька икнул и поспешно потянул к себе баклажку. — Жуть какая… но потом я даже видеть стал! Ну… после уж…

Он покосился на Еремея, который держался рядом и тоже ел.

Судя по тому, что кашеварить стали прямо во дворе, на наспех разложенном костре, голод был закономерным итогом путешествия на ту сторону. Сытные запахи долетали и до нас, заставляя снова и снова совать руку в корзинку, вытаскивая очередной калач или булку, или что там ещё попадалось. Главное, что вприкуску с кашей уходило на ура.

— Еремей…

— Не тут, — оборвал меня он. — Сейчас… покатаемся, тогда и поговорим.

И горшок забрал. А вот булки ещё остались, в отличие от места в животе. У Метельки тоже раздуло и он, заползши в Еремееву машину, попросту развалился на сиденье, придерживая этот живот руками и тихо что-то бормотал, не то молился, не то матюкался.

Плевать.

Следом за сытостью пришла истома. Тянуло закрыть глаза и провалиться в сон, но я держался. Минут пять. Последнее, что помню, хмыканье Еремея и тяжёлое знакомо пахнущее смесью трав, бензина и табака покрывало. А потом и рокот мотора.

Очнулись мы на закате.

Точнее сперва зашевелился Метелька, а следом и я уже очнулся. Хотелось… снова есть и ещё в туалет. Причём в туалет — сильнее. И не только мне. Из машины мы вывалились и рысцой бросились в ближайшие кусты, где и застряли надолго.

Твою же ж…

Это ж если каждый раз так…

— Каша… — сдавленный голос Метельки донёсся из-под соседнего куста. — Видать… с тухлым мясом… была… точно… как-то… Зорька сварила… с тухлым… ещё удивлялись, что много его, мяса. А после всех как покрутило… Евдокия Путятична очень ругалась.

Живот не то, чтобы болел, скорее ощущение, что тело стремилось избавиться от лишнего и этого лишнего было как-то чересчур много.

— Эй, засранцы, — донёсся весёлый голос Еремея. — Выходите ужинать.

— Я его ненавижу… — Метелька сдавленно охнул. — Но жрать хочу… и срать хочу… и жрать тоже… и кажется, меня сейчас…

Я судорожно сглатывал слюну, потому как и у меня тошнота подкатила к горлу. Но обошлось. Как-то вот. И с остальным тоже. И разогнуться вышло. Из кустов мы выбирались на полусогнутых, покачиваясь от слабости. А потому вид Еремея, донельзя довольного собою и ещё здорового до омерзения, раздражал.

— Руки помыть, — велел он, протянув баклажку с водой и кусок серого мыла. — А то не хватало ещё с дерьма подцепить заразы.

Тут я с ним был всецело согласен. Руки мыли старательно, даже Метелька не ворчал, но тёр ладони едким воняющим чем-то мылом.