Гризли

Уперся ладонями куда придется, загонял ей по самый корень, встречаемый на каждом толчке на полпути. В башке бомбило — ад какой-то сладости запредельной. Тело горит, его нет, не мое, оно ее, в ней все, до последнего нервного окончания в этой жаре и тесноте, во влажном скольжении, в стонах, шлепках. Влился в ее оргазм, как в свой собственный, она стискивает, как в кулаке, я проливаюсь для нее. Она содрогнется, и по мне волна, аж чуть не швыряет всего. Она выдыхает облегченно, отпуская последнее напряжение, и у меня в легких пусто. Она обмякла, и мои колени будто кто подрубил. Упал на них, уставившись бесстыжим полузрячим взглядом на ее бедра еще подрагивающие, на ягодицы, все в красных следах от моих лап, на еще приоткрытые губы естества в блеске ее смазки и моей спермы. Картины пошлее и не придумаешь, а я пялюсь и понимаю четко, как никогда в жизни, что ради того, чтобы видеть ее, вот эту погремушку гадскую, мною затраханную, изо дня в день, я костьми лягу. Ты под меня попала с концами, кусачка ядовитая. Хоть насмерть теперь сражайся — не отпущу.

— Хреновасто что-то у тебя с воспитательными мерами, гризли, — сипло пробормотала Роксана, уткнувшись лицом в изгиб своего же локтя, и крутнула задницей, отчего струйка семени потекла вниз по ее ноге. — Так ты меня ругаться не отучишь. И, блин, убери за собой, скотина!

— Может, и не научу. — Я, кривясь, поднялся, с сожалением расставаясь со своим новым любимым видом. — Но сам процесс…

Глава 15

Яр, громко вздохнув, открыл бардачок у моего бока и достал пачку салфеток, но сразу вытирать не стал. Принялся возить пальцами по своей сперме, будто вместо чистоты намеревался еще больше уделать, сопя при этом, как паровоз.

— Прекрати! — брыкнула я ногой не глядя. — Противно же!

— Кому противно, а кому и видок — умереть не встать, — пробубнил он, и тут мне почти в ухо прилетело требовательное «Мяф!».

Я аж дернулась, вспоминая о существовании кота.

— Фу, заткнись извращуга вуайеристическая! — вызверилась на кота.

— Он не специально, у него выхода не было."

"Закончив вытирать меня наконец, гризли взялся аккуратно, будто на хрустальную, натягивать обратно белье, но я пихнула его задом и выбралась из салона, приводя себя в порядок сама. Ноги еще дрожали. Оглядевшись, нашла какое-то полено, или как его бишь — пенек, и умостилась на него, морщась от чрезмерной чувствительности между ног. Сосед-киднеппер вытащил первым делом переноску с котярой и, поставив ее на траву, открыл. Страхолюдина лохматая выперся наружу, мотая бешено хвостом, уставился единственным зрячим глазом и целенаправленно пошел на меня. Остановился прямо напротив, продолжая играть в свои гляделки.

— Чего тебе надо, чучело? — спросила я.