Гризли

Рывком развернул, грубо нагнул над столом, буквально уткнув наглой моськой в гладкую поверхность, и придавил одной ладонью между лопаток, удерживая на месте. Будто я куда-то и правда собиралась тогда, когда желаемое вот оно уже. Он, освобождая себе дорогу, дергал на мне одежду и белье, так что ткань обжигала кожу, а я уже едва не скулила, крутя задницей и ощущая, как внутренние мышцы сходят с ума, сжимаясь и расслабляясь одновременно, приветствуя скорое вторжение его огромного полена.

— Как в первый раз тебе надо, гадость ты такая? — зарычал он, пристраиваясь сзади. — Сопли не заходят? А так заходит?"

"Он ворвался в меня, толкнувшись с такой силой, что ножки стола с визгом проехались по полу. Не весь вошел, но хватило, чтобы я заорала, как подорванная, от боли и наслаждения. Боли, боли должно быть больше. К херам эту проклятущую сладость!

— Слабовато, — прохрипела, насаживаясь сама сильнее.

— А так? Так? — Он замолотил бедрами сходу в бешеном темпе.

От силы его толчков у меня чуть ноги от пола не отрывались, стол проехался еще вперед, уперся в кухонный шкаф. Ритмично загрохотало. Зазвенела трусливо посуда.

— Еще! Еще! — приказала, чувствуя, как душат предательские слезы. Ведь не этого я хотела. Не такого его. Но нельзя. Нельзя. Пусть так. — Еще же, ну!

— Зараза… зараза… что творишь… — зверем рычал Яр, долбя меня тоже по-звериному. — Я же тебя…

В живот упирался край стола, бедренные кости также бились об него при каждом выпаде гризли, пошлые влажные шлепки заполнили пространство кухни. Запах секса, примитивного, того в котором не должно быть ничего, кроме голой похоти, бил мне прямо в мозг. Я кусала свою руку, чтобы не выть в голос. Я хотела не чувствовать ничего, убить это, но, будто издеваясь надо мной, там за ребрами все распирало, ломалось в мельчайшие осколки, истиралось в пыль, обращаясь из режущего стекла в огромный шар чего-то невыносимо мягкого. Телу было действительно больно. Слишком даже для меня. Но самое поганое? Ничего-ничего-ничего не помогало. Даже в этом откровенном, спровоцированном мною зверстве было нечто, от чего внутри все заходилось в противоестественном ликовании. Потому что это был мой чертов гризли. Потому что он опять умудрялся дать мне то, чего я хотела. Даже если это вот такое жестокое дерьмо. И этим самым он обесценивал все мои усилия обгадить, менял всю полярность.

— Еще, Рокс? — прохрипел он, натягивая мои волосы, выгибая под почти невозможным углом. — Еще?

И в его голосе я уже отчетливо слышала боль, а не злость, презрение, которых добивалась. Все зря. Мне тут не победить. Пора сдаваться совсем. И от этого понимания по мне как ревущий бешеный поток из облегчения и эйфории понесся.

Я заорала, кончая, сотрясаясь так, что чудилось, все мышцы полопаются от напряжения.