Грешники

"

"Когда я возвращаюсь в конференц-зал, мои юристы уже собирают документы и улыбками дают понять, что все препирательства на эту тему закончены. Я устало опускаюсь на свое место и смотрю на последний конверт, где написано: «Для Маши, последнее».

Его последние слова?

Мы никогда н говорили о смерти и о том, что будет после того, как его не станет.

Тогда, в первую нашу ночь в Париже, мы договорились не плакать, не говорить о неизбежном и не прощаться.

— Он оставил мне это для тебя… — Отец Гарика кладет руку мне на плечо.

Это легкое дежавю, но я чувствую себя так, будто ко мне прикоснулся его дух.

— Не хотел перекладывать эту ношу на Марусю. Она бы не смогла. А мне дал шанс хотя бы раз в жизни быть мужиком.

— Спасибо, что смогли. — Я шмыгаю носом. — Если бы не все это… война была бы долгой.

— Она больше вас не тронет, Маша. Обещаю. И я хотел… попросить. Если ты не будешь очень против.

— Приходите, конечно. — Угадать его просьбу совсем не сложно — хочет проводить время с внучкой. Не знаю, можно ли это назвать везением, но Лисице не повезло с бабушками, зато, кажется, вдвое повезло с дедушками. Через пару лет будут баловать ее так, что держись — деды всегда по-особенному трепетно относятся именно к внучкам. — В любое время, я предупрежу охрану и няню.

Мне остается самое последнее и самое тяжелое.

Я никогда н любила ездить на кладбища. Сначала, когда была маленькая, боялась, что меня обязательно потеряют среди всех этих могли. Потом, постарше, страшно невзлюбила гнетущее ощущение тяжести, которое очень сильно раздувало мои стандартные подростковые депрессии. А потом, когда не стало бабушки, я просто не знала, зачем ходить к каменному памятнику, если «поговорить» с человеком можно просто в душе.

Поле смерти Гарика я была у него всего несколько раз.

На таких лошадиных дозах успокоительных, что даже не помню, что делала и что говорила.

Сегодня я намеренно не выпиваю даже валерьянку.

И не покупаю цветы.

Только стаканчик его любимого американо из «Старбакс», на котором барриста, переспросив имя, написал: «Все будет хорошо, Гарик!» Может, для кого-то это покажется кощунственным, а мне приносит облегчение.

У моего Гарика большой камень черного мрамора — ничего лишнего, просто камень, силуэтом похожий на человека, который вырывается из плена. Лисина хотела какую-то пафосную громадину, но я каким-то образом настояла на своем.

Каждый новый шаг дается мне с трудом.

Буквально через силу, хотя еще несколько минут назад была уверена, что мне хватит сил пережить все это еще раз. А сейчас, когда присаживаюсь около холодного камня и разгребаю ладонью снег, имя и цифры становятся убийственно реальными.

Ему было так… мало лет.

— Привет, родной, — у меня ужасно трясутся пальцы, когда ставлю стаканчика на плиту.