Гремучий ручей

Теперь в нем росла и крепла уверенность, что даже сейчас они, возможно, уже опоздали.

– Отойди подальше, – сказал он все так же шепотом и решительно положил руку на засов.

Татьяна снова шумно вздохнула, но шаг назад сделала, подняла с земли керосинку, освещая дверь, а Сева всем своим весом навалился на засов. Сначала показалось, что ничего не происходит, а потом засов с тихим скрежетом начал медленно сдвигаться в сторону. Сева приготовился. К чему? Да к чему угодно! Но в первую очередь к нападению, к тому, что из двери на них ринется нечто страшное.

Ничего не произошло. Никто не ринулся. Тишину снова нарушало лишь бешенное биение их сердец. А потом раздался голос. Он был слабый, скрипучий и злой.

– Ну, чего не входишь, упырина фашистская?

За спиной у Всеволода тихо всхлипнула Татьяна, всхлипнула, оттолкнула, протискиваясь мимо него в дверной проем.

– Митяй, – позвала она шепотом. – Митяй, это я – Таня Барташова.

– Танька?.. – В голосе мелькнуло удивление, но тут же сменилось злостью: – Снова морочишь, упырина? Не понял еще, что не поддаюся я на твои чертовы штучки?

А Татьяна уже подняла керосинку высоко над головой, давая возможность Митяю рассмотреть себя, а Всеволоду рассмотреть Митяя.

Он увидел его не сразу. Взгляд шарил по утопающей в тенях комнате. Кровать, кресло, шкаф с книгами, стол, на столе – бутыль с чем-то прозрачным и огрызок хлеба, к которому воровато крадется тощая крыса. Где же Митяй?

Митяй сидел на старом, полуистлевшем ковре, прижавшись спиной к каменной стене, обхватив руками колени. Изможденный, грязный, с диким взглядом и всклокоченными белыми волосами, с исполосованной, покрытой рубцами и ранами шеей.

– Митенька, это в самом деле я. – Татьяна шагнула к нему, а он дернулся, словно уклоняясь от удара. – Митяй, я тебе не мерещусь. Мы тебя нашли.

Она присела перед ним на корточки, протянула руку, но всклокоченной головы Митяя так и не коснулась. Митяй оскалился совершенно по-звериному, кинулся вперед, с рычанием опрокидывая Татьяну на спину, вышибая из ее рук керосинку.

– У-у-упырина! – рвались из его горла почти нечленораздельные звуки. – У-убью, гадину! Голыми руками придушу!

Он и пытался придушить, тянул к Татьяниной шее пальцы с обломанными ногтями, скалил крепкие белые зубы. Ступор прошел быстро, Всеволод схватил Митяя за плечи, потащил, поражаясь, откуда столько яростной силищи в этом тщедушном, наполовину обескровленном теле. Теперь он точно знал, что делал фон Клейст с этим пацаном. Век бы такое не знать, но вот она – правда. И жить им всем с этой правдой до самой смерти. Возможно и жить-то осталось недолго."

"А пламя, вырвавшееся из стеклянного плена керосиновой лампы, уже с жадностью лизнуло ковер, шустро рвануло вверх по мятой скатерти, прогоняя со стола крысу.