Шепот гремучей лощины

Нет, это сначала показалось, что землю, а потом выяснилось, что листья. Темный пес разгребал кучу слежавшихся листьев.

– Батя! – заорал Митяй, и бросился вперед.

– Дядя Гриша?.. – Сева не заорал, но тоже бросился, потому что увидел то, что раньше скрывал туман – выглядывающую из-под листьев окровавленную руку. Это могла быть чья угодно рука: фашиста, партизана, деревенского мужика. Но они с Митяем уже знали правду.

Теперь они разгребали кучу из листьев втроем. Скорее мешали, чем помогали друг другу, но отступиться не могли. Особенно Митяй. Митяй греб и рычал не хуже Горыныча. Сева его понимал, ему тоже хотелось зарычать. А еще он боялся того, что они могут найти. Если дядя Гриша повстречался с упырями до них, то помочь они ему уже ничем не смогут.

– Батя! Батя, ты меня слышишь?! – Митяй смахнул почерневший лист с перепачканного запекшейся кровью лица. Смахнул лист, стер кровь, позвал шепотом: – Батя, ты меня слышишь? Это я, Митяй!

Митяй смотрел на лицо, а Сева видел все целиком. И то, что он видел, было страшным. Неутешительно страшным. Пальто, некогда щеголеватое, сейчас было изрешечено пулями и замарано кровью. Никому не выжить после такого… Никому…

А Митяй метался. Он отталкивал от себя костяную башку Горыныча, тряс отца за плечи, пытался выслушать сердцебиение. Какое сердцебиение?.. Сева уселся у ног дяди Гриши, прямо на подушку из прошлогодних листьев, сдавил виски руками, чтобы не слышать Митяева воя.

– Нет!!! Батя, нет! – Митяй все тряс и все пытался прослушать сердцебиение. Взгляд его был совершенно сумасшедшим. Митяй не верил, отказывался верить очевидному.

– Он мертв, – сказал Сева тихо. – Митяй, твой батя мертв! Ты видишь…

Договорить он не успел, потому что Митяй развернулся с яростной стремительностью и врезал ему в челюсть.

Сева бы смог отбиться. Он бы даже смог побить, но он не сопротивлялся, даже не закрывался от сыплющихся на него ударов, потому что понимал – это утешение. Вот какое есть. Кому-то нужны слова, кому-то объятья, а Митяю нужно так…"

"Очередной удар швырнул его вперед, прямо на мертвое тело. Инстинктивно, чтобы не упасть, Сева выставил вперед руки и руками этими уперся в грудь дяди Гриши. Все равно упал, Митяй пнул его коленом в спину, прибивая к земле. Теперь они лежали рядом, лицом к лицу: мертвый дядя Гриша, у которого закончился весь его фарт, и Сева, у которого закончилась надежда. Митяй тоже рухнул, уставился в невидимое небо покрасневшими от злости и боли глазами, завыл.

Он выл, а Сева прислушивался. К чему? Сам не знал. То ли послышалось, то ли привиделось какое-то то едва различимое движение. Он положил ладонь на грудь дяди Гриши, туда, где не билось простреленное сердце. Оно и в самом деле не билось, но руку он не убрал. Такое вот у него было прощание.