Шепот гремучей лощины

Когда он попытался сесть, Лида закричала уже наяву, а не во сне:

– Осторожно! Не вставайте!

14 глава

…Рая нет. Рая нет, а вот ад уже распахнул для него свои кованые ворота. Григорий умирал и возрождался, умирал и возрождался. И с каждым новым циклом становилось все больнее, все невыносимее, а прошлое отступало в кровавую пелену. В прошлом он сделал что-то хорошее и одновременно глупое. Это на него похоже. В этом он весь. Был… до того, как умер и попал в ад."

"Ад дышал ему в лицо чем-то смрадным, расплескивал по жилам раскаленное железо, заживо сдирал шкуру. Сначала сдирал, а потом натягивал обратно кровавой, латаной-перелатаной рубахой. Ад тянул из него жилы и не позволял кричать. В этой вынужденной немоте была своя особенная пытка. Казалось, стоит только заорать, и сразу отпустит.

Заорал… Вот только не он, а кто-то другой. Заорал сиплым женским голосом. А под руку поднырнуло что-то шелковистое, непонятное. Он погладил это шелковистое, радуясь тому, что прикосновение не отозвалось привычной уже болью. Может быть, ворота ада открываются в обе стороны? Он же фартовый. И отмычками владеет. Есть ли у него отмычки от адовых ворот? Чтобы это понять, нужно открыть глаза.

Открыл. Ад рядился под деревенскую избу, пыхал жаром от давно небеленой печи, слепил непривычно ярким светом. И черт в этом бутафорском аду тоже нашелся. Лежит, скрючившись, на полу, то ли стонет, то ли песни поет. Или это не черт? Со зрением еще плохо. Вообще со всем плохо, если уж начистоту. Внутри все горит. Все то же раскаленное железо по жилам, и шкуру содрали, похоже, не так давно. Старую содрали, а новая еще не наросла. Что же там с чертом?

Черт оказался ангелом. Ну, это если судить по русой макушке, белоснежной блузке, плиссированной юбке и узким щиколоткам, торчащим из нарядных, но совершенно непрактичных сапожек. Или не ангелом, а бабой? Самой обычно земной бабой.

– Тихо. Чего орем, барышня? – Может, там и не барышня никакая, но обижать дамский пол Григорий не привык. Посмотреть бы, что случилось, что там с ней приключилось. Чтобы посмотреть, нужно приподняться. Он попытался, а барышня снова заорала:

– Осторожно! Не вставайте!

А сама наоборот вскочила. Получилось не резво и не изящно. Вставала барышня, как столетняя старуха, одной рукой придерживалась за стул, второй за поясницу. Помогать ей Григорий не стал. Не потому, что не захотел, а потому, что вдруг понял, что не может, нет у него никаких сил. Все, что были, утекли через адовы ворота. Осталась самая малость. Как бы и ее не растерять.

– Лежите, Григорий. Вам нельзя шевелиться.

– А я и не могу. – И ведь не соврал. Несколько слов сказал и вот уже снова чувствует себя беспомощным младенцем. Или мертвецом. Разве младенцы могут попасть в ад? А он вот попал.

– Вас прооперировали.