Шепот гремучей лощины

И он уснул, а Лиде вдруг подумалось, если эти сине-серые глаза больше не откроются, жизнь ее никогда не станет прежней, что-то уйдет из нее неминуемо…

– Все. Всем спасибо! – В чувства ее привел лязг инструментов о дно железного лотка и смертельно уставший голос Зосимовича. – Невероятную работу мы с вами проделали, Лидия Сергеевна! В мирное бы время впору писать научную статью по мотивам этого медицинского феномена!

– Он выживет? – спросила Лида. Никогда себе не позволяла таких непрофессиональных вопросов, а тут не удержалась. Наверное, из-за шума в ушах, разболевшейся поясницы и навалившейся враз усталости. – С ним все будет хорошо?

– С таким-то ангелом хранителем? – Ей показалось, или Зосимович ей подмигнул. – Пусть только попробует не выжить. А вы, любезный, слезайте уже с табурета. Титанический труд – выстоять вот так неподвижно три часа! Благодарю!

Три часа?!

Пока дед Синицын с кряхтением спускался на землю, она глянула в окно. Рассвет еще был далеко, но его приближение уже читалось в розовых отсветах на самом краю горизонта.

– Лидия Сергеевна, обработайте швы. – Зосимович отошел от стола, с облегчением стянул с лица повязку. – Присмотрите за ним, голубушка, а я выйду на воздух. Курить хочу – сил нет. Любезный, не поделитесь папиросой?

– Поделюсь! Чего ж не поделиться? Только самосад у меня ядреный, может, вы, доктор, такой и курить не станете.

– Я любой стану! Не переживайте, любезный. Я вас уже поблагодарил за работу?

– Поблагодарили."

"Их голоса делались все тише, а потом и вовсе исчезли за захлопнувшейся дверью. Лида перевела взгляд на пациента. Перевязать и укрыть. И следить за жизненными функциями. В первые часы после операции – это самое важное. Значит, она будет следить. Такое не доверишь больше никому, никто другой не справится.

Она сделала все быстро и аккуратно, укрыла пациента льняной простыней, коснулась его лба. Сначала ладонью, а потом и губами, как делала в детстве бабушка. Лоб был ледяной. Как у покойника… Но сердце билось, и перебинтованная грудь медленно поднималась. Ни живой, ни мертвый, но сейчас все равно чуть более живой, чем до операции…

– Что ты делаешь?! – Голос был злой. И парень, что вбежал в избу, тоже.

Белобрысый, взъерошенный, невероятно худой, в одежде с чужого плеча, с воспаленными, налитыми кровью глазами.

Лида выпрямилась, потерла ноющую поясницу. Надо будет попросить Зосимовича, чтобы посмотрел. Ее били… вспоминать об этом не хотелось, но отбитая поясница постоянно напоминала. Или почки… Или позвоночник… Не важно, сейчас это не имеет никакого значения, сейчас нужно сосредоточиться на этом, на пациенте.

– Ты его сын? – спросила Лида, всматриваясь в угловатое, злое лицо. Сходство было. Нужно лишь задаться целью.