Греховный поцелуй

Кто же еще?

Откуда-то из темноты послышался скрип стула по полу, потом неуклонно приближающиеся неторопливые шаги. Эванджелина попятилась в относительную безопасность пустого коридора.

Но он перехватил ее прежде, чем она успела скрыться бегством.

И снова она оказалась припертой к стене, а спина ее упиралась в деревянную панель. И все же на этот раз ее удерживали не руки, сжимающие запястья, а жар его взгляда. Его глаза блестели в темноте, отражая трепетный свет свечи, и смотрели на нее неотрывно, даже не мигая. К этому моменту Эванджелина уже поняла, что Лайонкрофт очень разгневан, но было слишком поздно. Его ладони упирались в стену по обе стороны от ее головы.

— Я… я хочу обратно в свою спальню, — пробормотала она, запинаясь, беспомощно глядя на него.

Он усмехнулся. Мрачно. По-волчьи. Тревожно. Но ничего не сказал.

Ей хотелось, чтобы ее слова звучали убедительно и твердо, но сама она расслышала в них страх и нерешительность."

"— Неужели? — спросил он, приближая лицо к ней, и его намерения были ясны. — Как раз когда ночь начинает становиться интересной?

Эванджелина сжала губы и попыталась вжать голову в твердую, неподдающуюся поверхность стены.

— Не целуйте меня в гневе, — прошептала она. Ее видения в достаточной степени убедили ее в том, насколько может быть опасен вспыльчивый и агрессивный человек — такой, как ее отчим. Она не хотела стать жертвой насилия, любого насилия любого мужчины, находящегося под воздействием алкоголя или ярости. Никогда!

— В гневе? — тихо повторил Лайонкрофт, опуская голову так, что его дыхание коснулось ее щеки.

Нервы ее были на пределе, особенно теперь, когда она чувствовала исходящий от него влажный жар, растекавшийся по ее коже. Он снова усмехнулся.

— Но мне очень приятно ваше присутствие, ягненочек. И надеюсь, что ваши сладкие поцелуи заставят меня забыть о гневе.

Он приблизил губы к ее разгоряченной щеке, и его дыхание обожгло ее скулу, мочку уха и обнаженную шею.

Ее предательское тело извивалось, зажатое между жесткой стеной и его не менее жесткой грудью. Внезапно ее охватило сильное желание, чтобы его губы прижались к ней, чувство самосохранения требовало от нее бегства, пока это было еще возможно.

Но она не торопилась бежать. Не могла. Ей хотелось, чтобы их тела соприкоснулись. Возможно, она хотела этого даже больше, чем он.

Губы Эванджелины невольно приоткрылись, но она не стала их сжимать намеренно.

В его глазах блеснула радость победы. Плутоватая улыбка преобразила его, превратив из мрачного загадочного затворника в торжествующего победу соблазнителя. Она вспыхнула, услышав свой внезапный стон, означавший готовность сдаться, чего она вовсе вначале не предполагала. Он выиграл. И знал, что выиграл. И все же не спешил ее поцеловать.