Греховная невинность

Глаза его потемнели, будто он очутился в западне, увяз в густом меду.

У Евы перехватило дыхание.

Казалось, ей передались чувства Силвейна. Она вдруг явственно ощутила, какова на ощупь ее кожа, как если бы прикоснулась к ней сама, — прохладная, шелковистая, словно созданная для нежного поглаживания кончиками пальцев. По телу Евы прокатилась волна жара. Веки отяжелели.

Эта странная слабость длилась лишь несколько мгновений. Рука Евы упала на колени. Взгляд пастора снова метнулся вверх, к ее лицу. Однако в глазах его, все еще затуманенных, потемневших, бушевало пламя. Тень какого-то чувства исказила его черты. Пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла. Ева видела, как он усилием воли укрощает свое тело.

Она потрясенно замерла. Этот несгибаемый, неуязвимый, словно неприступная крепость, человек оказался неравнодушен к ее женским чарам. Ей впору было ликовать, но к приятному волнению Евы примешивалось замешательство. Неожиданное открытие обескуражило ее. Она вдруг поняла, что странное оцепенение, которое всегда охватывало ее в присутствии пастора, объяснялось отчасти его упрямой, могучей волей. Волей, которая помогала ему сдерживать какую-то пугающую, грозную силу.

А Еве доводилось видеть, что бывает, когда вода прорывает плотину. Горе тому, кто оказался на пути бушующего потока.

Она понимала: преподобный Силвейн не из тех легковесных мужчин, которые беспечно порхают по жизни. Такие, как он, ничего не делают наполовину.

И все же в известном смысле она вернула шпагу, выпавшую из ее руки. Ева сознавала, что ведет опасную игру, однако не смогла отказать себе в удовольствии сделать ложный выпад.

— А какое число назвали бы вы, преподобный Силвейн? — вкрадчиво спросила она. — Шесть? Семнадцать? Две? Если холостому священнику не дозволено думать о числах.

Пастор отлично понял ее вопрос.

На миг Ева почти пожалела о своих словах. Неподвижная поза Силвейна неуловимо изменилась. На лице мелькнула гримаса боли. Стиснутые зубы выдавали гнев. Быть может, насмешка его уязвила? Разумеется, в жизни преподобного были женщины. Хотя кто знает, усомнилась Ева, слишком он сдержан. Или святоша ужаснулся и осудил ее, несмотря на свои заверения в обратном? Он прожигал ее взглядом, и Еве пришло в голову, что женщина менее сильная, наверное, сгорела бы в этом пламени.

Тишина стояла такая, что, казалось, было слышно, как бьются их сердца, и с ними в лад, точно третье сердце, громко отсчитывали секунды часы.

Наконец на лице преподобного показалась слабая улыбка, и тело Евы отозвалось дрожью. Он слегка качнул головой в знак отказа.

«Хорошая попытка, леди Булман».

Ева, сама того не желая, улыбнулась.

Пастор взглянул на часы.

— Боюсь, меня ждут другие обязанности, леди Булман.