Вознесенная грехом

– Делать все эти гадости? – повторил он, ухмыляясь во все зубы. – Отсасывают мой член – вот, что они мне делают. Не можешь произнести эти слова, Белоснежка?

– В отличие от девушек, которых ты выбираешь для выполнения своих приказов, у меня есть манеры.

– О, у тебя есть манеры и много высокомерия, соответствующего им. Разве ты не чувствуешь себя лицемеркой, критикуя этих девушек, когда твоя киска все еще влажная от моего волшебного языка?

Он был прав, но я не могла это признать.

– Они сами выбрали такой образ жизни. А меня похитили. У меня нет выбора.

– Когда ты оседлала мой рот, как чертова наездница родео, это было твоим выбором, принцесса. И твои соки на моем языке тому доказательство.

Так же часто, как его грубость заводила меня, она и раздражала."

"– Эксперты называют это стокгольмским синдромом[15], – пробормотала я, ненавидя свои щеки за то, что они еще больше покраснели оттого, что я чувствовала себя пойманной. Хоть я и говорила себе, что это было лишь частью плана по переманиванию Мэддокса на мою сторону, я все равно слишком сильно наслаждалась нашей близостью, чтобы ссылаться на стратегию. Я чувствовала себя распутной, сексуальной и неприличной, какой никогда не чувствовала себя с Джованни. Я словно освободилась от оков, которые тяготили меня больше, чем я думала.

– Это чушь, Белоснежка. Не считай меня за дурака и уж точно не считай себя бесхребетной. Ты бы никогда не позволила какому-то чертову синдрому определять твои действия. Сомневаюсь, что кто-то или что-то может заставить тебя совершить то, чего ты не хочешь. – Мэддокс сделал паузу. – И ты хочешь меня. В твоей чопорной светской жизни тебе бы никогда не позволили поразвлечься с кем-то вроде меня, но теперь у тебя появился шанс, и ты жадно воспользовалась этим, уцепившись за него своими идеально ухоженными ногтями.

Он был прав. Я хотела его. В кои-то веки я чувствовала себя свободной от правил Семьи. Это была территория, неподвластная никаким законам. Меня никогда не обвинят в том, что я делала здесь, пока была в плену.

Это была трусость, нежелание рисковать привычной жизнью.

Глаза Мэддокса прошлись по мне, заставляя вновь почувствовать жар.

– Тебе даже не нужно это говорить. Я знаю, как сильно тебе хочется стать более развратной со мной, показать свою внутреннюю роковую женщину[16], которую ты прячешь под обликом Белоснежки. – Его улыбка стала еще более пошлой. – Разве тебе не любопытно?

– Это ты про свои гениталии? – сказала я саркастически.

Мэддокс громко засмеялся, и мне это начало слишком сильно нравиться.

– Не совсем те слова, которые я бы выбрал, но да.

– Нет, спасибо. Любопытство до добра не доводит[17].

Его улыбка стала шире.