Грех во спасение

 – Барон тяжело вздохнул, взял в руки ладонь Маши и слегка сжал. – Представляешь, Маша, насколько Мите с его веселым, неугомонным нравом тяжело сейчас. Отношения с миром прерваны, связи разорваны... – Алексей опять вздохнул, потер с ожесточением лоб и продолжил свой печальный рассказ: – Митя мне признался, что первые две недели чувствовал себя погребенным заживо. Страшно физическое изнурение. Но еще страшнее – нравственное, когда человек остается один на один с властью, совершенно беззащитный перед ее сатрапами. И эта пытка – более жестокая, более изощренная, чем телесная, потому что может оставить человека жить, но лишит его рассудка. И усугубляется она не только одиночеством, но еще и бездействием. Сторожам не позволяется разговаривать с заключенными, но, как сказал Митя, они, несмотря ни на что, жалеют его и порой сообщают кое-какие новости.

– Но как вам удалось проникнуть в крепость? Ведь вы сами говорите, что это невозможно?

– Давно испытанным способом, Машенька, – Алексей печально усмехнулся, – с помощью определенного количества ассигнаций, перед которыми не устоит даже самый ретивый поборник российских законов. Степень преданности Государю, увы, зависит от суммы подношения... – Барон посмотрел на каминные часы. – У меня в запасе не больше пяти минут. Хочу сказать вам, что Митя, конечно же, выглядит неважно, похудел, оброс бородой. Кроме того, он кашляет, и я боюсь, как бы не началось кровохарканье. Кормят его отвратительно: ежедневно на обед – чечевичная похлебка, жидкая овсяная каша, кусок черного хлеба, а на завтрак – небольшая булка, два куска сахара и кружка жидкого чая... На такой пище долго не протянешь! Но мне удалось договориться с одним из гвардейцев – инвалидным солдатом, приставленным к этим казематам. Я передал ему двести рублей, и он тайно, но исправно снабжает Митю свежими фруктами, яйцами, молоком, маслом... Вчера я опять виделся с ним и передал еще двести рублей. Он слышал, как плац-майор[17] сказал Мите, что следствие по его делу закончено и со дня на день следует ожидать сентенции.[18]

Маша почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она с трудом перевела дыхание и изо всех сил сжала зубы, чтобы не расплакаться. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя после столь жуткого рассказа барона, и она хотя и дрожащим голосом, но достаточно твердо спросила:

– Выходит, все кончено и то, что Владимир Илларионович помышляет сделать для смягчения Митиной участи, уже не имеет никакого смысла? И наша завтрашняя поездка к Недзельским тоже бесполезна?"

"– Нет, дорогая, я думаю, что князю, возможно, удастся добиться пересмотра дела и тем самым отодвинуть объявление приговора.