Лазоревый грех

Зебровски направился к двери, подталкивая перед собой Джейсона.

— Вы тут немножко побудьте пока, лейтенант.

И он кивнул мне, приглашая на выход.

Дольф не пытался нас остановить. Он стоял на коленях с опрокинутым лицом, будто услышал наконец свои слова, сообразил, что, быть может, сейчас натворил.

Мы вышли, и Зебровски плотно закрыл за нами дверь. Все сотрудники пялились на нас. Они старались этого не делать, но у каждого вдруг обнаружилось занятие, требующее присутствия в помещении. Никогда не видела столько детективов, так охотно возящихся с бумажками на своем или даже на чужом столе, если только стол был близок к коридору.

Зебровски посмотрел на стоящую вплотную людскую стену и сказал:

— Ребята, разойдитесь. Нечего тут толпиться.

Они переглянулись, будто спрашивая себя: так что, разойдемся? Послушаем его?

Если бы сказал Дольф, они бы разошлись без вопросов. Но в конце концов нам все же дали дорогу. Сотрудники по одному стали расходиться по своим углам и столам. Те, кто уже сидел за столами поблизости, вдруг вспомнили, что им надо кому-то позвонить.

Зебровски наклонился ко мне пониже и тихо сказал:

— Забирай мистера Шулайера и уезжай.

— А что скажет Дольф?

Он покачал головой:

— Не знаю. Но я знаю, что Шулайер не заслуживает запирания в каменном мешке.

— Спасибо, сержант, — сказал Джейсон и улыбнулся.

Зебровски улыбаться не стал, но ответил:

— Вы бываете занозой в заднице, Шулайер, и меховым шаром, но вы не монстр.

В такой момент две женщины наверняка бы обнялись, но ведь они — мужчины. Им не положено было даже обменяться рукопожатием.

— Спасибо, Зебровски.

Он вяло улыбнулся:

— Приятно знать, что сделал сегодня кому-то что-то хорошее.

Он повернулся ко мне.

— Что будет с Дольфом? — спросила я.

Он еще сильнее помрачнел. Учитывая, что вид у него был и без того траурный, это говорило о многом.

— Не знаю.

Дольф наговорил под запись достаточно, чтобы слететь с работы, если это выплывет наружу. Черт побери, раз глава РГРПС — настолько предубежденный тип, то это может привести к пересмотру всех дел с самого начала времен.

— Постарайся, Зебровски, чтобы он взял свой двухнедельный отпуск. Держи его подальше отсюда.

— Это я знаю, — ответил он. — Теперь знаю.

— Извини. Конечно, знаешь.

— А теперь, Анита, пожалуйста, уезжай. Пожалуйста.

Я тронула его за рукав:

— Ты туда не возвращайся один, ладно?

— Перри мне сказал, что тогда Дольф с тобой сделал. Не волнуйся, я буду осторожен. — Он оглянулся на закрытую дверь. — Анита, будь добра, смотайся, пока он не вышел.

Я хотела что-то сказать — утешительное или полезное, но ничего такого не было. Единственное, что я могла сделать полезное, — поскорее убраться.

Так мы и поступили.

Уход отдавал трусостью. Оставаться — глупостью.