Лазоревый грех

Я сказала вслух, хотя не обращалась ни к кому из сидящих в машине:

— Он не понимает.

— Очень скоро поймет, — шепнула Белль.

— Кажется, твой выход на поле, — прозвучал голос Джейсона с переднего сиденья.

— Что? — спросил Калеб.

— Тебя пожуют малость, — объяснил Джейсон.

Сочетание моей моральной дилеммы и того, что Белль хотела взять кровь из необычного места, такого, которое мне казалось бессмысленным, помогло мне выплыть на поверхность. Я опустилась на колени, чуть отделившись от тела Калеба.

— Нет, — сказала я вслух, и никто из ребят мне не ответил — будто до них дошло, что я не обращаюсь ни к кому из них.

Голос Белль у меня в голове:

— Я пока что обращалась с тобой нежно, ma petite.

— Я не твоя ma petite, и перестань на фиг меня так называть.

— Если ты не принимаешь моей доброты, я перестану тебе ее предлагать.

— Если это у тебя доброта, то не хотелось бы мне видеть...

Я не закончила фразу, потому что Белль показала мне, что действительно была до сих пор добра.

Она не подчинила меня, она врезалась в меня оглушительным, перехватывающим дыхание ударом силы. На миг — или на вечность — я повисла в пустоте. Не стало ни джипа, ни Калеба, я ничего не видела, не ощущала, меня не было. Не было ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа. Я испытывала близкую смерть, мне случалось терять сознание, отключаться, но в тот момент, когда Белль меня пронзила, я была ближе всего к ничто за всю свою жизнь.

В это ничто, в эту пустоту упал голос Белль:"

"— Жан-Клод начал танец, но оставил его неоконченным между тобой, собой и волком. Он позволил сантиментам повлиять на его решение. Я не могу не спросить себя, так ли я хорошо его выучила.

Я хотела ответить, но не помнила, где у меня рот или как надо вдохнуть. Я не могла вспомнить, как отвечают.

— Я это обнаружила у волка, но не смогла исправить, потому что он не мой подвластный зверь. Я не понимаю собак, а волк очень похож на собаку.

Ее голос шептал во мне все ниже и ниже, дрожал в теле, но, чтобы ее голос танцевал в моем теле, мне надо было иметь тело. Я снова оказалась в нем, будто упав с огромной высоты. Я лежала, тяжело дыша, на полу, глядя на пораженное лицо Калеба и встревоженное лицо Натэниела.

Голос Белль скользил по моему телу как умелая рука. До меня вдруг дошло, кто обучил Жан-Клода использовать голос как средство соблазна.

— Но тебя, ma petite, тебя я понимаю.

Я глубоко и прерывисто вдохнула, и больно стало во всей груди, будто я долго-долго обходилась без дыхания. Голос оказался хриплым:

— О чем ты лопочешь?

— Четвертая метка, ma petite. Без четвертой метки ты не принадлежишь Жан-Клоду по-настоящему. Это как различие между помолвкой и браком. Одно навсегда, другое — не обязательно.

Я поняла, о чем она говорит, за секунду до того, как увидела два танцующих медового цвета огня перед собой.