Эксклюзивный грех

– Может, Евгения Станиславовна и моя мама увидели тогда, в день самоубийства Коноваловой, что-то? Что-то, чему значения не придали? Что-то, о чем твоя мама даже в дневнике не написала?

– Не знаю, Надечка. Мало информации. Надо завтра идти в прокуратуру. Искать это дело двадцатилетней давности. Ведь уголовное дело о самоубийстве Коноваловой наверняка заводили! Значит, оно до сих пор в архиве лежит…

– Или – уже не лежит…

– Может, уже не лежит, – легко согласился Дима. – Если до архива прокуратуры так же просто добраться, как до архива Технического университета. А если папки с делом Коноваловой вдруг нет – это для нас тоже результат. Значит, мы опять-таки на след вышли… Тогда будем искать следователя, который вел тогда дело, оперов, экспертов… Отыщем подружек Коноваловой. Лину эту, других… Где-нибудь что-то да выплывет…

Они пересекли широкую улицу Марата у Музея Арктики и Антарктики.

– Вот этим маршрутом я каждый день таскался из школы, – вдруг переменил тему Дима. – Ранец, пионерский галстук, куртка нараспашку…

– Странно, а я тебя в Ленинграде совсем не помню, – вздохнула Надя.

– Конечно, не помнишь. Я тебя и знать не хотел, малявку эдакую.

– Но ты бывал у моей мамы на днях рождения. Значит, я тебя видела…

– Правильно. Но я единственно потому у вас на Васильевском бывал, что у вас тогда телефон был, а у нас в коммуналке – нет. Я закрывался от всех (и от тебя тоже) в другой комнате и названивал друзьям и подругам.

– Подругам? Да тебе всего двенадцать было, когда вы в Москву переехали!

– Правильно. Но у меня и в двенадцать все равно уже были подруги.

Может, Надя, шагавшая рядом с его плечом, или полузабытые места детства, или эйфория от выпивки и сытного обеда были тому причиной, – но Дима ощутил чувство, посещавшее его чрезвычайно редко. Он вдруг стал видеть и ощущать окружавшие его вещи и предметы необыкновенно остро и чуть странно. Вот этот отсвет фонаря на скате крыши – это блик, звезда или ангел?.. Вот эта дама, что идет навстречу – в болоньевой куртке, на руках – левретка в комбинезончике, – может, эта дама не с Пушкинской улицы в Кузнечный вывернула, а вышла прямиком из девятнадцатого века, из пролеток и крепдешина?.. А вот за яркими окнами в полуподвале сидит за столиком парочка, перед каждым пиво, а они глядят, не отрываясь, друг на друга – может, это не питерское, а парижское кафе? Зайдешь туда, а все говорят по-французски, и барменша пропоет тебе: “Бонжур, мсье”?..

И тут Дима увидел довольно медленно приближавшуюся к ним со стороны Лиговки машину. То была серая “девятка” с затененными стеклами, с заляпанными грязью передними номерами.