Пограничник. Том 1: На афганской границе

Ленинская комната, туалет и прочее — справа.

Сонный дневальный стоял на своей тумбе. Когда мы вышли в коридор, он немедленно уставился на меня, и мы встретились взглядами. Однако дневальный тут же спрятал свои глаза и ничего не сказал.

Мы с Мамаевым пошли по коротенькому коридорчику и завернули направо, к уборной. Там я остановил Федю. Глянул на него очень строгим, офицерским взглядом.

— Признавайся, Федя, чего случилось? Это Бодрых заставил тебя меня выманивать?

Мамаева просто перекосило от страха. Он словно бы окоченел и отступил на шаг. Спиной вжался в стену.

— Говори правду, — нажал я. — Сколько их? Сколько человек ждут меня в туалете?

Глазки Феди вдруг заблестели, он быстро-быстро заморгал.

— Не переживай, Федя, — смягчился я. — Говори, я ничего тебе не сделаю.

— Прости, Саша, — скривился Мамаев так, будто сейчас заплачет. — Они меня заставили. Говорили, изобьют, если тебя не приведу…

— Трое… — выдохнул Мамаев тяжело.

М-да… Это слишком далеко зашло. Надо решать все здесь и сейчас. Показать Бодрых, что со мной связываться нельзя. Тем более, если будет серьезная потасовка, Бодрых от этого проиграет сильнее, чем я.

— Будь здесь, — сказал я и пошел к туалету сам.

— Нет-нет! — Тут же запротестовал Мамаев, схватив меня за предплечье, — если я не приду, если они поймут, что я проболтался! Жизни мне тут уже не будет! Мне так и сказали «вешайся»!

— Они всем так говорят. Не бойся.

— Я… я пойду с тобой, — покачал головой Мамаев.

— Не пойдет. Если закрутится, мне будет не до того, чтобы за тебя заступаться.

Мамаев нахмурился. Взгляд его на миг остекленел от задумчивости.

— Не надо за меня заступаться, — сказал он неожиданно решительным, погрубевшим голосом. — Я… Я сам…

— И пусть. Я ж… Я ж получается как предатель… Я ж теперь в глаза тебе не смогу посмотреть…

— Федор, — я вздохнул, — если начнется драка, и это всплывет наружу, для всех нас будут последствия, вплоть до ареста. Ты собираешься в этом участвовать?

— Да, — ответил он, сглотнув ком.

— Растешь. Ладно. Идем. Но знай, сейчас ты отвечаешь за себя сам, что бы ни случилось. Понял?

— Понял, — кивнул Мамаев.

Мы пошли в уборную. Мамаев трясся от страха, словно цуцик. Трясся и боялся, просто чуть не падал в обморок от страха. Я видел это по его глазам, по его движениям. Тем не менее, солдат, которого считали мягкотелым мамсиком, шел почти на гарантированную драку, переламывая себя через колено.

Вдруг ощутил я, что испытываю хоть и небольшую, но гордость за Мамаева. Походила она на ту, которая бывает у командира за своих ребят, отлично исполнивших боевую задачу. А для Мамаева же, пересилить свой робкий характер — по-настоящему боевая задача. И пока что он справлялся.

— Так-так… — Проговорил Гришка Бодрых, когда мы с Федей вошли в уборную.

Он, со вторым сержантом.