Государь (СИ)

— Надеюсь, в установлении истинных виновников покушения вы были более удачливы?

Радзивил все так же скорбно молчал, епископ Протасевич его в этом всемерно поддерживал — зато Волович и Ходкевич прямо светились от удовольствия, время от времени поглядывая на князя Острожского. У которого на стольце как раз и лежали результаты усердного труда всех членов сыскной Комиссии: однако сам Константин всеми силами демонстрировал присутствующим, что он всего лишь великокняжеский секретарь. И вновь незрячий хозяин кабинета каким-то образом заметил взгляды своих вельмож на пухлую укладку из толстой темно-коричневой кожи с тиснением, набитую исписанной бумагой:

— С допросными листами и всем прочим я ознакомлюсь позже. Пока же — своими словами самое главное. Отравитель выдал того, кто его сподвиг на злодеяние?

— О да, государь! Поначалу мерзавец отмалчивался, но же его разговорили: яд ему передал аббат Полоцкого монастыря бернардинцев, а главный зачинщик и вдохновитель…

Скорбно вздохнув, казначей как бы нехотя озвучил имя главного отравителя — оказавшегося троюродным племянником великого канцлера литовского, Юрием Радзивиллом. Пока Великий князь молчал, дядя изменника успел сильно побуреть лицом и посинеть губами от волнения — однако Димитрий не стал его терзать, а лишь негромко уточнил у Воловича:

— Что показал полоцкий аббат?

— Его кто-то предупредил, государь, и он смог скрыться от посланных по его душу маршалков.

Повернув лицо к страрающемся быть невозмутимым епископу Протасевичу, молодой правитель укоризненно обронил:

— Плохо. Для тебя плохо, Валериан — ты же это понимаешь?

Страдальчески изогнув брови, иерарх перекрестился и слегка поклонился царственному слепцу — хотя насчет этой его немощи у всех уже были довольно сильные сомнения.

— В каждом стаде есть паршивая овца, государь мои Димитрий Иоаннович. Я приложу все свои скромные силы к тому, чтобы его непременно сыскать и склонить к искреннему покаянию.

— Что же, времени тебе на это благое дело до начала лета. Но коли не сыщешь мне аббата, то пеняй на себя — опалюсь на весь монастырь разом. Что же касается Юрия Радзивилла… Где твой родич, Николай? Почему не желает сам развеять возможные наветы?

Канцлер литовский явно через силу выдавил из себя нерадостную весть:

— Он тайно от всех сбежал в Краков, и принял там католичество и монашеские обеты. Прости, государь…

Промолчав, хозяин дворца задумчиво постукал пальцами по столешне.

— Действительно: в каждом стаде бывает… Гм. И все же я даю ему возможность одуматься и покаяться, явившись в Вильно на мой суд до наступления лета.