Государь (СИ)

Даже разовый доступ за толстые двери Кабинета, собранные из благородного дуба, украшенные искусной резьбой и узорами из солнечного янтаря — был явным и несомненным признаком благоволения Димитрия Иоанновича, кое все большее число его верных подданных желало обрести. Ибо литовская шляхта, привыкшая при последних Ягеллонах к определенной вольнице и свободе, постепенно начала ощущать на своем загривке властную длань молодого Рюриковича. Обманчиво мягкую, и почти всегда обернутую в бархат ласковых слов — но могущую при желании в единый миг стать невыносимо тяжкой и поистине стальной, сжимающей непокорную шею до жалобного хруста ломающихся позвонков. Незавидная судьба Ливонии и всех тамошних баронов наглядно продемонстрировала всему благородному сословию и католическому духовенству, что Великий князь традиций соседей-поляков не приемлет, и любой рокош[1]запросто утопит в крови. Да и пример покойного пана Глебовича, мягко говоря, не вдохновлял магнатерию на нарушение писаных законов Литвы: мало кто из ясновельможных панов был готов говорить одну лишь правду на великокняжеском суде. И непривычно им было сие, и чревато такими последствиями, что иным проще было бы сразу бежать из Литвы куда подалее — чтобы не четвертовали перед тем, как повесить коротко и высоко.

И посему некоторые, самые дальновидные магнаты шли на разные ухищрения и подкуп всего лишь ради того, чтобы просто посидеть день-другой в Приемной. Себя показать, к соседям по лавкам приглядеться, завязать с ними необременительный разговор — а там, если повезет, лицезреть проходящего мимо государя, или даже обратить на себя его благосклонное внимание!.. Хотя гораздо проще (и куда дешевле) было снискать интерес со стороны тех радных панов, кто уже был обласкан милостями Великого князя и облечен его полным доверием в виде свободного доступа в Кабинет: канцлер и великий гетман, подскарбий и личный государев секретарь, князь Вишневецкий из младшей ветви сего рода, владыко Иона… Список был короток, но вполне достаточен для того, чтобы богатые шляхтичи успешно решали при дворе свои вопросы: вот только католики при этом несли дополнительные затраты — и очень нехорошо отзывались о своих ливонских собратьях по вере, из-за которых епископ Вильно попал в опалу. К счастью, небольшую и явно временную: Великий князь явно не винил Его преосвященство в дурости архиепископа Рижского, но погневаться для порядка был обязан. Что никак и ничем не мешало вроде как опальному канонику виленскому свободно захаживать во дворец, и даже устроить с Димитрием Иоанновичем небольшой закладной[2]спор о судьбах ливонских пасторов.