Господин из завтра. Тетралогия

Моретта, как и полагается примерной германской жене, следует за мной, Ксения, как и полагается примерному ребенку из правящей фамилии, следует за своей старшей подругой, а вокруг меня, как и полагается примерным телохранителям, неважно какого происхождения и национальности, уверенно располагаются атаманцы. Я подзываю одного из них и отправляю выяснить: как называется это чудо инженерного гения, с вокзалом, возведенным, если меня не подводят глаза, из саманного кирпича и покрытым соломой, с удивительной конструкции будкой стрелочника — плетеной, обмазанной глиной (надо полагать — впополам с навозом) и побеленной, на манер малоросской хаты. И с великолепной водонапорной башней: ни много ни мало — из листового железа, сваренной, судя по швам, электросваркой. Наверняка — Димкина работа! А все-таки: как это называется, ну, то, где мы сейчас находимся?

— Ефим!

Здоровенный атаманец вытягивается во фрунт.

— Вот что, братец, иди-ка, разузнай: как эту станцию зовут?"

"Пока урядник Щукин проводит свои изыскания, я вкусно затягиваюсь папиросой и собираюсь уже порасспрошать остальных своих сподвижников: не видал ли кто в последнее время «дядю Вову» и не случилось ли с ним чего? Но не успеваю я толком задать и пары вопросов, как Ефим возвращается. На его бородатой физиономии удивительным образом смешались изумление, смущение и некая… игривость такая.

— Ну, и как?

— Дык, батюшка… етова… узнал, ага… она, значит… — Он окончательно сбивается и замолкает.

— Да не тяни ты, братец!

Атаманец собирается с духом и внезапно выпаливает:

— Не могу знать, государь!

Секунду я пытаюсь сообразить: кто из нас двоих сошел с ума, прихожу к выводу, что не я, и изумленно смотрю на пытающегося покраснеть и побледнеть одновременно Щукина.

— Ефим, братишка, а ты как — здоров?

Казак вылупляется на меня, а потом, неожиданно приняв некое решение, подается вперед:

— Государь, дозвольте на ухо сообщить…

Новое дело! Что еще?..

Заинтересованный, я киваю. Щукин нагибается ко мне. Его шепот напоминает звук далекой грозы. Услышав его слова, я секунду размышляю, а потом сгибаюсь в приступе неудержимого хохота. Простая душа Ефим решил, что название «Веселый подол» может носить лишь игривый, фривольный характер. Разумеется, о малоросском значении этого слова и об историческом районе Киева под названием Подол он и слыхом не слыхивал. Зато хорошо представляет себе значение фразы «оборвать подолы до пупа»! Даже слишком! Вот и озаботился блюститель нравственности, дабы, не дай бог, «срамное словцо» не достигло нежных ушей Ксении и Моретты…

Отхохотавшись, я объясняю, насколько возможно, суть заблуждений Щукина присутствующим.