Господин моих ночей (Дилогия) (СИ)

В это тяжелое время у всех собственных проблем хватало, чтобы еще присматриваться к новым соседям, которые едва сводили концы с концами. Тем более, Нэсса и мама на улице старались не появляться, а я общалась только с лавочниками, коротко и по делу. Нас считали нелюдимыми, странными, но тихими и безобидными. В основном, жалели, шептались вслед: «Столько пережить, тут поневоле умом тронешься», вздыхали и особо не докучали. Нас это полностью устраивало…

Ремесленный район закончился.

Еще несколько поворотов, и я оказалась в узком тенистом переулке, в этот час совершенно безлюдном. Один дом… другой… А вот и тот, что мне нужен. Аккуратный двухэтажный особняк из белого камня с чугунной балконной решеткой и приметной вывеской над входом. Радужная ририка, раскинув крылья, зазывающе покачивалась на длинной витой цепи. Эта птица служила опознавательным знаком заведений особого рода — тех, что посещали только мужчины.

Я обогнула строение справа, нырнула в узкую боковую дверцу и с облегчением стянула с головы капюшон. В доме было пусто, жизнь здесь начиналась с закатом, а сейчас его обитательницы отсыпались. Пересекла холл, миновала цветочную арку, остановилась у третьей по счету двери, постучалась и, получив разрешение, вошла.

— Элис… — Грузная женщина с цепким, по-мужски жестким взглядом, отложила ручку, отодвинула стопку бумаги и приветливо махнула мне рукой. — Проходи, садись, рассказывай.

В этой фразе была вся Толла — прямая до резкости, чуть грубоватая, не склонная к пустым разговорам, лишним церемониям и трепетным чувствам. Железной рукой управляющая «Гнездышком». Но именно она, без лишних слов и обещаний послала сына прошлым вечером встретить и проводить меня до дома. И как раз к ней, своей старшей сестре, после того, как в городе немного утихло, и привела Уна дочь хозяйки за советом.

Я давно знала, что у маминой верной служанки в Кайнасе живет овдовевшая родственница, но даже не представляла, чем та занимается. Впрочем, в нашу первую встречу меня это меньше всего интересовало, а потом перестало вообще беспокоить. Слишком сильно изменилась жизнь, чтобы волноваться по такому поводу.

Помню, как я сидела тогда на этом самом месте, дрожащими руками сминая ткань юбки. Время от времени подносила к губам чашку с горьковато-терпким настоем и рассказывала о наших невзгодах. О том, что не успели вовремя бежать из столицы, о болезни мамы и беременности невестки. О том, что жених погиб, а от отца и брата нет известий. О том, как нас обманул скупщик. О долге мяснику и другим лавочникам. О работе, которая нужна, как воздух.

Толла ни разу не перебила, слушала внимательно, сосредоточенно. Хмурилась.

— Давай начистоту, девочка, — начала она, когда я, наконец, замолчала.