Тихий городок

Суетилась и хлопотала вокруг стола их мать, помогала ей Степанова жена Оксана, льнули к нему их маленькие дочери-двойняшки. И так было каждый вечер до того памятного июньского воскресного дня, после которого в первую же неделю разлетелись по разным фронтам все три брата…

Первой пришла похоронка на младшего — Михаила. Под Москвой, в лихой сабельной атаке доваторской конницы был поднят снарядом в воздух вместе с верным гнедым отважный казачий сержант, даже в то суровое, скупое на награды время ставший уже дважды орденоносцем…

Потом погиб отец. Когда фашисты вышли на границу Дона и Кубани, он в числе первых явился на станичный сборный пункт, где формировались добровольческие казачьи сотни. И под станицей Кущевской, в атакующих лавах добровольческой кубанской дивизии из казачьего корпуса генерала Кириченко сложил свою голову Микола Вовк. В первую мировую царский сотник, в гражданскую командир эскадрона Второй Конной, он стал в смертельную для Родины годину рядовым казаком. В этой беспримерной по храбрости и самоотверженности атаке, когда под казачьими шашками навсегда легли в кубанскую землю пять тысяч незваных пришельцев, выпал из рук перерезанного пулеметной очередью старого рубаки именной георгиевский клинок, которым он успел до этого уничтожить шесть фашистов…

За отцом пришла очередь среднего брата, Виктора. В кавказских предгорьях, заслоняя собой Туапсе и дорогу вдоль моря в сердце Кавказа и к бакинской нефти, намертво вросли в землю спешенные казачьи сотни и матросские батальоны. И когда немцы захватили одну из господствующих высот, первым поднялся в контратаку казачий лейтенант Виктор Вовк. Рванув на груди черкеску, он с шашкой наголо повел за собой врукопашную остатки своих кубанцев и матросов соседней роты. Его, всего исколотого широкими немецкими штыками, нашли после боя в отбитой у фашистов траншее под грудой вражеских тел…

А потом был полученный Степаном Вовком отпуск по ранению. Недавно освобожденная родная станица, черное пепелище на месте своего подворья. Рыжая груда размытых дождями остатков саманных кирпичей вместо хаты, в которой карателями из зондеркоманды заживо были сожжены его мать и жена. Скорбно опущенные к земле обгорелые ветви старой яблони и рядом с ней колодец, куда были сброшены поднятые на штыки его дочери-двойняшки…

Ни единого звука не вырвалось из уст казака, лишь скрипнули зубы да свело злой гримасой лицо. Он и без лишних слов знал, что теперь ни один фашист, очутившийся в бою рядом с ним, уже больше никогда не станет топтать его землю.