Город влюбленных

Мы нарушали правила, выходили за границы дозволенного. Мы называли себя «Альфа-братство» и помогали друг другу не сойти с ума в этих застенках.

— Ты сказал «нарушали правила» — вроде того грузовика, угнанного Эллиотом Старком?

— Точно. — Он подцепил с тарелки бекон. — Однажды Трой взломал охранную систему, перекодировал ее всю, и электронное устройство для контроля заключенных не смогло отслеживать нас. Мы убежали из интерната, купили пиццу и вернулись.

Смеясь, она вытерла крошки с губ, это движение напомнило ему о том, как ночью этими губами она сводила его с ума.

— Настоящие бунтари.

Он откашлялся:

— Это типа метки.

— Метки? — Селия откусила еще кусочек лепешки, внимательно слушая его, словно от этих слов зависела ее судьба.

— Психическая атака, игра в войну — пробраться на территорию врага и оставить метку, что ты был здесь. Дать понять врагу, что его система охраны ничего не стоит. — Малколм вспомнил, как наслаждался этими победами тогда, злой на весь белый свет. — Не надо ничего разрушать. Просто покажи им, что можешь прийти, когда тебе заблагорассудится, что, если пожелаешь, можешь развалить всю их систему. Так гораздо легче выживать.

— А ваш директор, тот, что работает сейчас в Интерполе, полковник Сальваторе. Он был ваш враг?

— В то время — да. И проскользнуть у него под носом считалось высшим достижением для группы подростков, которым казалось, что против них ополчился весь мир.

Они и представить себе не могли, что это было частью плана Сальваторе. Они должны были научиться действовать слаженной командой.

— А почему ты передумал и в итоге стал работать вместе с ним? — Селия обхватила руками чашку и исподлобья смотрела на него.

Малколм со звоном отложил вилку.

— Оказалось, он играет в войну лучше нас. Он нашел мое уязвимое место и использовал его.

— Я не очень понимаю. — Селия аккуратно поставила чашку на блюдце и взяла лепешку. — Что он сделал?

В его памяти всплыл тот судьбоносный разговор с Джоном Сальваторе, когда полковник предложил ему работать в Интерполе, когда рассказал о тех возможностях, которые откроются при его согласии, возможностях следить за жизнью Селии. Возможность знать… все. Это было и хорошо и плохо.

— Он показал мне фотографии нашей дочери.

Лепешка стала крошиться в руках Селии, ее пальцы слишком сильно сжали тесто, когда до нее дошел смысл слов Малколма. Он ни разу об этом не обмолвился. Ни разу не утешил ее тем, что знал.

У Селии дрожали руки, но она отряхнула крошки и заставила себя не делать преждевременных выводов, следовать логике и выслушать его.

— У тебя был доступ… к такой информации?

Он опустил глаза и смотрел в тарелку:

— Я ее лично не видел и не пытался. Я не нарушал условий.

В душе у нее заныла старая рана. Так болезненно. Так опустошающе.