Город принял

А оно оставляет желать лучшего…

Я постарался пошутить:

— Один мой знакомый говорит, что если человек после пятидесяти просыпается и у него ничего не болит, значит, он уже умер.

Врач покачал головой и сказал:

— Вас все равно через комиссию не пропустит окулист…

— Пропустит, — сказал я твердо.

Он долго пронзительно смотрел на меня, снова покачал головой:

— Хорошо, я вас представлю на комиссию. С обязательной перекомиссацией через полгода.

Невелик срок — полгода. Ну и на том спасибо. Там еще посмотрим.

— Тринадцатого числа на комиссию. Вас устраивает? — спросил он.

— В какое время?

— В восемь утра.

— Устраивает. С десяти у меня дежурство.

Я, уже попрощавшись, открывал дверь, когда он сказал с быстрым смешком:

— Григорий Иваныч, а как же вы достали диоптрическую таблицу?

— Сумел, значит, — и помахал ему рукой."

"А теперь я стоял на лестничной клетке, курил, смотрел в окно и дожидался, когда меня вызовет глазник читать по его таблице «Ш» и «Б». Из двух окон на улицу были видны Нарышкинские палаты и здание управления за Петровскими воротами. Всего полкилометра — оттуда сюда. Это если не перепутаю «Ш — Б». Иначе не прийти мне обратно. Так что никак нельзя перепутывать эти треклятые «Ш — Б».

Я давно знал, что придет вот это сегодняшнее утро и я буду стоять на пустынной лестничной клетке, всматриваться в плохо различимое отсюда здание Петровки и готовиться к полумраку кабинета глазника, где стоят на столе ящики с множеством стекол, и быстрый, услужливый доктор будет ловко менять их в оправе у меня на носу, ласково приговаривая: «Эти вам слабоваты, давайте возьмем следующие», — и показывать невидимым мне кончиком указки на расплывающиеся черточки букв диоптрической таблицы, где я еле мог вычитать верхние жирные буквищи «Ш — Б», а все остальное сливалось в штриховое рябенькое марево, точь-в-точь как пиджачная ткань букле.

А мне надо было остаться на Петровке, потому что я уже старый человек и мне поздно менять привычки, навыки, друзей и склонности.

И я выучил всю эту таблицу наизусть. До четвертого ряда букв я еще мог в мучительном напряжении высмотреть направление указки. И все эти буквы на таблице я мог назвать, даже вздернутый со сна.

ОМКНЕПШ

пвкнрич

ШРПНБПВ

— Севергин, на кардиограмму! — закричали в коридоре.

Я бросил окурок в урну и пошел, повторяя про себя на всякий случай — как детскую считалку, как заклятье, как обет вернуться: омкнепш, омкнепш.…

Скрученный проводами, облепленный датчиками, лежал я на жестком медицинском диванчике и смотрел на еле слышно гудящий прибор, на прыгающее деловитое перо самописца и знал, что тонкая эта проволочка сильнее меня — ее не обхитришь, ее легкие прыжки на ленте не закажешь и не заучишь, как омкнепш.