Оборотный город

Зацени качество!

В тот же миг из чёрного ящика со стенкой в мелких дырочках, завывая, полилось:

— А-а вот и разобидели бабушку, маркитантку горбатую, кровопийцу заслуженную! А-а и чтоб он провалился, жмот в лампасах вместях с эполетами всмятку! А-а и где ж правда на свете, нет её, а кушать хочется-а!

Катенька упрекающе сдвинула брови в мою сторону, в смысле — твоя работа? Я отрицательно покачал головой, для пущей гарантии осенив себя крестным знамением — не брал, не давал, пальцем не трогал.

— Сейчас отвечу. — Моя красавица пододвинула к себе нечто вроде мягкой груши на ножке, прокашлялась и громогласно заявила: — Во-первых, цыц, курица старая, не то — испепелю! Во-вторых, кто же тебя, бедную, обидел? Хоть пальцем на него укажи — не скроется злодей от гнева Хозяйского!

— Охти ж, матушка-заступница, — мигом прекратила дешёвый слезоразлив и соплеразмаз неутомимая бабка. — Да кто ж, как не Илья Иловайский!

Мы с Катериной, вздохнув, уставились друг на друга. Можно подумать, оба ожидали услышать какое-то другое имя…

— Так ведь мало того что и сам от ягодиц бесполезных ни кусочка откусить не позволил, ещё ж и денщика своего откормленного в трубе запаял — ни себе ни людям! А упыри того денщика сверху верёвками извлекли! Ну дык тот их самих в жилу и вытянул!

— В каком смысле? — не сговариваясь, одновременно спросили мы.

— Да в заложники взял! — пояснила бабка Фрося и настороженно уточнила: — А ты сама в порядке ли, матушка? Чёй-то голос у тебя двоится…

— Закусывай, Фросенька, так и двоиться перестанет, — чуть нервно огрызнулась Катя и, отключив «грушу», повернулась ко мне: — Ну и чей это косяк? Скажешь, опять мой?!

— Нет, сам виноват, — согласился я. Встал, нахлобучил папаху и коротко поклонился: — Прощай, гордость моя непреклонная, вершина непокорённая, крепость неприступная, ду…

— …ра недоступная?! — не хуже Прохора срифмовала Хозяйка и надулась как белка.

— Вообще-то я хотел сказать «душа неумолимая», — тупо оправдываясь, вздохнул я. И ведь это была правда, разве могло мне в голову прийти хоть чем-то её сознательно обидеть? Я бы ей и сердце под ноги выложил, и честь казачью, и усы бы сбрил, попроси только! Лишь бы улыбнулась, лишь бы взглянула поласковее, лишь бы…

— Тогда чего встал, как суслик, столбиком? Беги давай, верни нам наших упырей и урезонь своего сослуживца!

Нет, насчёт усов я, видимо погорячился. Этой чёрной жертвы моя кареокая любовь пока ещё точно не дождётся. Я, не оборачиваясь, припустил вниз по лестнице…

— Баба Фрося, цигель, цигель! — громогласно раздалось вслед. — Отправляю к тебе на решение проблемы хорунжего Иловайского! Сама проводишь, объяснишь, дождёшься результата.