Горничная с секретом

- Дядя! - я с размаху обняла самого родного мне человека.

- И я рад тебе, девочка. Ну-ка, садись. Что за беда у тебя приключилась?

Почувствовав себя маленькой девочкой, я уселась рядом под пристальным взглядом дядюшки.

- Беда? - тихо повторила я, вспомнив три старушечьих лица, покрытых пергаментной кожей. - У меня?

- А то? Чего сердитая такая, дочка?

Привычно растрогавшись от его редкого «дочка», я отмахнулась.

- Да из-за Олафа рассердилась...

- Из-за Олафа? - сделал невинные глаза дядюшка. - А Олаф-то тебе чем не угодил?

- В том-то и дело, что угодил, дядюшка, - вздохнула я. - Тебе угодил. Ивасику с Солькой. Даже четырёхлапые на его стороне. И от этого мне только хуже. Такое ощущение, знаешь, что вы все против меня. объединились.

Голос у меня дрогнул.

- Так не люб, Йен? - тихо спросил дядюшка.

Разрываемая изнутри совершенно неведомыми прежде эмоциями - взрывными, нелогичными, противоречивыми до безобразия, - я помотала головой и с неожиданностью для себя разрыдалась.

Дядя как будто только того и ждал.

Хмыкнул, ничуть не удивившись, затем обнял меня за плечи, привлекая к себе и стал баюкать, как маленькую.

- Ну и дурёха же ты, девочка, - проскрипел дядюшка. - Это ж надо, придумать такое. Что Олаф нам важнее тебя.

- А разве не так? - всхлипнула я, понимая, что несу чушь, но от меня это уже не зависело. Как говорится, меня «несло». - Ещё и «привлекалка» эта. ик!"

"Нежно усмехнувшись, дядюшка поцеловал меня в макушку. В груди сразу потеплело, защемило от нежности и совсем чуть-чуть от стыда за свою детскую истерику. Вот так колесишь вдали от дома, мнишь себя взрослой, умной, самостоятельной, а так хочется, чтоб как в детстве - к дяде на колени - и чтоб все беды сразу... р-раз!.. и тоже детскими стали...

Потёрлась щекой о тёплое плечо, вдохнула родной запах. И тотчас, как в детстве, почудилось, что всё будет хорошо. Всё как-то самой собой решится, и решится правильно и остроумно, потому как иначе вовсе и быть не может!

- Так платить ему чем-то надо? - продолжал дядя начатый разговор. - Ты крышу видела? А сарай? А загон.

- Всё я видела, - признала я, успокаиваясь.

- Помогает он мне, Йенни, - тихо сказал дядюшка. - Я же всё-таки не вечен, дочка.

Я вытерла остатки набежавшей на глаза влаги и подняла взгляд на дядюшку.

- Мы поставим тебя на ноги, - пообещала я. - Я скоро найду эти проклятые врата, которые ей так нужны. Ты будешь прежним.

И. впервые дядюшка мне не возразил.

А я не знаю, что напугало меня больше - эта его молчаливая покорность или то, что дважды назвал меня «дочкой», без повода, то есть не тогда, когда я в звериной личине и отнюдь не тогда, когда мне грозила смертельная опасность.

Но дядюшка не был бы самим собой, если бы на этом «шоковая терапия» прекратилась.

- Я не хотел дурного, девочка. Давить на тебя не хотел.