Горничная особых кровей

Ей, воспитанной в убеждениях, что все энгорки — особенные, стало не по себе. Мягко говоря."

"— Да, верю, светлейший, — с опозданием ответила она. — Вы человек, а люди уступают чувствам.

— Либо люди управляют своими чувствами, либо чувства управляют людьми. Ко мне применимо первое, — ответил невозмутимо Гоин и пригубил шампанского. При мне уже четвертый бокал пьет, и ничего!

«Точно отмороженный, — подумала я. — На него даже веронийская выпивка не действует».

— Не будьте так самоуверенны. Любовь всегда сильнее человека.

— То, что вы называете любовью — это инстинкты и гормоны. Гормоны не управляли мной, даже когда я был подростком.

Новый владетель отвечал медленно и даже чуть утомленно, как будто много раз уже объяснял подобные вещи.

— Правильно ли я понимаю: от супруги вам нужны только способности?

— Как и ей от меня будут нужны только деньги. И это прекрасный расклад.

Элайза покачала головой:

— Гоин, вы не брак хотите, а сделку. Наши девушки душевные, ни одна на брак по расчету не согласится.

— Если не согласятся девушки, которые верят в романтическую дребедень, согласятся женщины постарше. Те, которые понимают, что выгода, закрепленная контрактом, предпочтительнее «чувств».

Элайза сверкнула глазами. Влюбчивая по натуре, она не могла не принять эти слова на свой счет. Но сказать ничего не успела — ее опередила подруга:

— Мне вас жаль! Вы все мерите выгодой. Должно быть, случилось в вашей жизни что-то ужасное, отчего вы стали отрицать самое светлое, что есть у людей — любовь.

Центаврианин обратил свое внимание на подругу Элайзы, окинул ее возмутительно внимательным взглядом. И, наклонившись к ней, произнес сухо:

— Мать хотела оставить меня в клинике, Глава Рода отказывался принимать, потому что я родился альбиносом, и опозорил семью своим несовершенством. Мне приходилось во всем стараться в пять раз усерднее, чем остальным детям, и все равно я оставался уродом для своих родителей. Да и сейчас я урод для многих. Это подходит под ужасное?

Подруга Элайзы покраснела от смущения и выдавила:

— Мне… так жаль…

Центаврианин, оглядев женщину, произнес мягко:

— Я солгал, но мои слова вас сильно взволновали. Сколько вам лет, сударыня? Сто, сто двадцать? Многовато для младшей, жаль. Мне именно такая нужна, как вы: управляемая.

— Светлейший! — проронила Элайза, которая не разъярилась только потому, что весь вечер попивала веронийское. — Это уже оскорбление.

— Это факт, сударыня. Как и тот факт, что мой бокал пуст.

Томас сразу кинулся исправлять свою оплошность. Правда, он слишком поторопился, и бутылка выскользнула из его рук. Я ее поймала, бросившись вперед так стремительно, и наклонившись так низко, что оказалась между Элайзой и владетелем.

Альбинос на меня посмотрел, и, конечно, вспомнил.