Горец

Вот он такого счастья недостоин, а я заслужила.

— Тук-тук, — слышу мужской голос. Поспешно одергиваю футболку, с сильно бьющимся сердце, с неверием влетаю обратно в палату. Сразу попадаю в плен лучезарной улыбки, расплавляясь под сиянием зеленых глаз.

— Алекс! — выдыхаю имя, кидаюсь парню на шею. — Ты приехал!

— На душе было неспокойно, а моя деточка последнее время в сторис выглядит натужно веселой, лицемерно счастливой, — обнимает за талию, прижимая к груди. Меня пробивает на слезы. Мочу ему рубашку, шмыгаю носом, он гладит меня по голове, позволяя распустить сопли. Раньше я редко пользовалась этой возможностью выплакаться на крепкой груди, сейчас безумно рада, что у меня есть мой Алекс.

— Ну, все, ну малыш! Все хорошо, — от его нежности у меня срываются краны слезного потока, из груди вырываются хрипы. — Мне врача позвать?

— О, нет! — отстраняюсь и отрицательно машу руками, потом ладонью вытираю мокрый нос. — Гормоны. Я теперь могу без причины смеяться, потом от пустяка расплакаться, потом опять смеяться. Превращаюсь в истеричку.

— Я рад за тебя. Правда, вид твой внушает недоверие по поводу этого радостного события.

— Я просто еще от стресса не отошла, — и это истинная правда. Утром при плановом осмотре врач уверенно заявил, что угрозы моему состоянию нет, но пару дней еще полежу под присмотром. Меня до сих пор бросает в холодный пот, вспоминая, как у меня все поплыло перед глазами. Это беспомощное состояние, когда ты ничего не можешь сделать, никого не можешь позвать, внушает ужас и после. Если бы не Хадя… Не ее звонок бабулику… Нет, не хочу думать об этом. Хорошо, что папа приехал, быстро меня доставили в больницу. Я ненавижу уколы, капельницы, запах лекарства, но в этот раз все это стоило перетерпеть во благо. Никто не подозревал, насколько я была напугана, выбита из колеи и потеряна. Мне хотелось кричать, требовать ответа, но кусала изнутри щеку, надеясь на профессионализм врачей. Папа тоже выглядел бледным и испуганным. Потом уже, когда угроза миновала, все выдохнули, я попросила ничего не говорить Давиду. Боялась. Меня все еще подъедали мыслишки о его неверности, они и сейчас не исчезли с его приходом и уходом.

— Ну, подруга, рассказывай, как ты докатилась до такой жизни? — Алекс садится на стул, я на кровать. Смотрю на друга, а вспоминаю мужа. Его ночной визит. Давид и нарушение правил? Не, не слышали, но он пришел. Переживал, беспокоился, это меня немного отогрело от недельного внутреннего холода, но не заставило заглянуть в косметичку и вернуть обручальные кольца на место. Я их сняла однажды ночью, ощутив в душе полную безнадегу, молчаливо глотая горькие слезы. Нельзя ведь в голос рыдать, кричать, можно было так напугать Хадю.