Извращенная Гордость

Я могла видеть намек на колебание на его лице, когда он оценивал мое выражение.

— Ты никогда не подчинишься моей воле, потому что думаешь, что я этого хочу. Было ли это слишком больно?

Я подняла глаза, с трудом сглотнув. Римо беспокоился за меня. Грубый, безжалостный, жестокий до мозга костей, и все же беспокоящийся обо мне.

— Я хотела сдаться тебе, отдаться тебе вот так. Ты уже владеешь каждой частью меня.

Он нахмурился еще больше и провел пальцем по моему лицу.

— Мне не доставляет удовольствия причинять тебе боль, если это не усиливает твоего удовольствия.

Я склонила голову набок.

— Ты, кажется, удивлен.

— Мне нравится причинять людям боль, но не тебе, никогда.

Я замолчала, гадая, что это значит. Римо оттолкнулся, перегнулся через меня и полез в ящик тумбочки. Он вытащил небольшой сверток и положил его между нами.

— Для тебя, — сказал он.

Мои брови поползли вверх. Раньше он не делал мне подарков, но я предполагала, что подарки для Греты и Невио предназначались и мне. Было достаточно трудно раздобыть что-нибудь для Римо. В конце концов я выбрала руководство по беговым дорожкам региона, а также быстро собранную фотокнигу из первых семи месяцев жизни наших близнецов

— Что это?

— Открой, — потребовал Римо, проводя кончиками пальцев по моему боку и бедру.

Я подняла крышку, и мое дыхание замерло, когда мои глаза заметили ожерелье с кулоном в форме крыльев. Это была прекрасная часть тонко обработанного золота. Замысловато великолепный. Я осторожно вынула его.

— Где ты его взял? Ты не выходил из дома.

— Я заказал его у местного ювелира вскоре после того, как отпустил тебя.

Мои губы приоткрылись от удивления. Римо помог мне надеть ожерелье, и холодное золото осело в ложбинке между моими грудями.

— Губительно великолепно, — пробормотал Римо, поглаживая мою кожу.

Я с любопытством посмотрела на него.

— Ты погубил меня ради других девушек.

Меня захлестнула волна собственничества. Римо был моим.

РИМО

Я смотрел, как Серафина гладит наших детей по головам, терпеливая, любящая, хотя они оба плакали несколько часов подряд. Она пела им, шептала сладкие слова. Она оставила свою семью ради них, чтобы они были в безопасности, чтобы они получили жизнь, которую они заслужили, жизнь, для которой они были предназначены.

Я видел выражение ее глаз, когда она прощалась со своим близнецом. Серафина пожертвовала многим ради наших детей.

Ее тело было слабее моего. Она не была такой суровой, жестокой или бесстрашной.

Но боже, она была сильный.

Когда Невио и Грета наконец уснули, она выпрямилась, склонившись над кроваткой, и, заметив меня, слегка напряглась, но подошла ко мне. Она была странно тихой сегодня, и я знал, что что-то беспокоило ее, но я не говорил об эмоциях, если мог помочь.

Серафина остановилась в коридоре.