Тёмное сердце ректора Гордеева

А больше и не знала, что ответить – его глаза завораживали, размягчали мозг и лишали способности думать – мерцающие, переливающиеся огни недоступного мне мира.

– Давай жить сегодняшним днем? Мм? – его рука порхнула к моему лицу, обняла подбородок, большой палец устроился на губе – удобно, уютно, так как и должно быть. – Как считаешь? Ведь нет смысла в излишних страданиях… Ни твоих, ни моих.

– Хорошо… – я кивнула.

– Не вздумай опять плакать! – предупредил он меня. – Больше мороженого даже мне нельзя.

Я снова кивнула, глотая ком в горле, и заставила себя улыбнуться.

– Называй меня «моя прелесссть» каждый раз, когда буду хандрить. Гарантирую, это сработает. Давай, говори! И пойдем, а то у меня лекция.

Его губы тоже дрогнули в улыбке, но глаза не смеялись – смотрели серьезно, горячо и как-то… странно. Будто хотели что-то сказать мне.

О да! Только у Василиска глаза могут «хотеть сказать».   

– Ты – моя прелесть, – проговорил он, все так же не улыбаясь, без всяких дурацких шипений, продолжая поглаживать меня пальцем по губе. – И моя напасть. Такая напасть, что мне плевать на то, сколько еще я смогу любоваться тобой.

– Ну уж мне точно не плевать…

Палец надавил на мои губы, закрывая мне рот.

– Сегодняшним днем. Помнишь?

Я медленно кивнула, как смогла.

– Вот и хорошо… – он еще больше приблизился, склонился, касаясь уголка моих губ своими. Глубоко вдохнул, и я закрыла глаза, уплывая в знакомое уже томно-сладкое блаженстве.

– К черту завтра… – бормотал он, целуя меня под шелест опадающей листвы, хватая и прижимая к себе так крепко, что голова кружилась и в груди ухало всякий раз, когда отпускал меня. – Я отменяю завтра... Запрещаю его. А сегодня ты моя, поняла? И нахрен всё прочее!

Следующие несколько дней, почти неделя, прошли в самом что ни на есть «сегодняшнем дне». Психика у меня была здоровая – ну, помимо любви к грубому и неожиданному сексу – и на требование «не думать!» мой мозг послушно реагировал и переключался на все, что угодно, кроме депрессивных размышлений о том, как мне становится тридцать, сорок, пятьдесят… а ему все еще тридцать-пять на вид, и это с большой натяжкой, потому что такие красавцы, как он, в принципе не имеют возраста…

– Не думать! – прошипела я и мгновенно переключилась на созерцание толпы болельщиков нашей университетской футбольной команды.

Мы с Элькой сидели на самых задах, на верхотуре открытого амфитеатра стадиона, ни за кого особо не болея. Просто наслаждаясь последними теплыми деньками октября.

А еще мы разговаривали. Точнее, говорила я – тихо, почти одними губами – а она слушала во все уши, делая вид, что жмется ко мне от холода.

– О чем не думать? – опешила она, слегка отодвигаясь.

О моей самой главной проблеме на данный момент, я решила Эльке не рассказывать.