Крысиные гонки

Целесообразность! Действовать на опережение» — только это уже крутилось в мозгу, и он действовал как автомат, как на соревнованиях — на инстинктах и наработанных рефлексах. Но всё же… Всё же хорошо, что ЭТО Вадим взял на себя. Нет обратной дороги. Нету. Мы или они.

— Как отмашку дам, вот так вот, рукой — считай до пяти, вот в таком темпе: раз… два… три… четыре… на пять — работай его! — прошелестел на ухо Вадим, и неслышно поднялся с колен. Отставил в сторону, к стене, автомат; снял неслышно тощенький свой рюкзак. Поставил туда же. Сунул руку под полу и Владимир увидел у него в руке длинный, чуть не с предплечье длиной клинок. «Старый штык» — мелькнула догадка, — «Немецкий или австрийский. Наверное, таким в деревне свиней колют».

Мысль была неприятной, но уже ничего не решала. Положил фонарик на пол, так, что тот светил в полированную дверцу шкафчика «стенки». Выпрямился. Рука как-то привычно извлекла нож, реплику бывалой «вишни». Мелькнула фоном мысль «за Вовчика»: а ведь другу сейчас, пожалуй, похуже чем мне приходится, во дворе — ждать и прислушиваться…

Вадим скрылся за «стенкой».

Владимир наклонился над спящим, одновременно боковым зрением фиксируя чёрный провал прохода «за стенку», где должен был появиться Вадим.

Вот он появился. Лица не разглядеть. Поднял, и опустил руку, давая сигнал — и тут же скрылся.

— И раз. И два. В лицо не смотреть, да. И четыре. И…

Он, уже не боясь разбудить, выдернул из-под головы спящего парня подушку, так что у того мотнулась голова; набросил её ему на лицо, вжал левой в лицо, сильно, и, одновременно вдавливая лежащего в кровать коленом, воткнул клинок под подушку, под челюсть, где просматривалась шея. Сильно и глубоко, как в мясо, и тут же двумя режущими туда-сюда движениями даванул его вниз, чувствуя, как отточенное лезвие легко взрезает живую, обильно брызгающую тёплым плоть.

Тело под ним вскинулось, но он только сильнее придавил его и коленом в грудь, и всей тяжестью в подушку. Прижал подушку изо всех сил. Он не резал больше, извлечённый нож валялся тут же, рядом; он чувствовал что сделал достаточно, что… а тело парня, жёстко вдавленное в постель, бессильно и бесполезно теперь напрягалось под ним, и подушка, и край одеяла уже были вся пропитаны жидким и чёрным; и жидкое чёрное брызгало на руки, хорошо что руки были в нитяных перчатках; а парень что-то шарил руками, но не мог уже никуда вцепиться, вдавленный в постель, и дёргался под коленом всё слабее, слабее… чувствуя под собой слабеющие толчки, только тогда он стал способен воспринимать вновь окружающее, в первую очередь звуки.

Из-за загородки уже слышался приглушенный хрип, и вдруг отчётливо «А!.. аааа… Диммм…» женский, вернее, девичий голос. И снова хрип.