Последняя из рода Мун: Семь свистунов. Неистовый гон

В ответ Оддин в своей излюбленной манере аккуратно сжал ее плечи:

– Ты все еще можешь отказаться. Я даже все еще готов жениться на тебе и увезти в другой город.

Элейн улыбнулась шире:

– Не думаешь ли ты, что это будет слишком тяжелое испытание для твоих слабых нервов?

– Я готов пойти даже на такие жертвы!

Она покачала головой.

– Я все еще не сказала «нет», но на наши планы это никак не влияет. Я попытаюсь привлечь внимание Художника, а ты попытаешься его поймать.

– Нет никакой уверенности, что он не ложится сейчас спать в своей мягкой кровати. Сколько ночей ты собираешься гулять?

Элейн дернула плечом.

– Я настойчивая, ты же знаешь. – А затем добавила: – Он ведь давно не убивал, верно? Только прачка Ковина была его жертвой, с тех пор он не появлялся. Наверняка жажда крови уже бурлит в нем.

Элейн только делала вид, что ей не страшно. Не хотела, чтобы Оддин переживал еще сильнее. На самом деле желудок скручивался при мысли о том, что ей, возможно, предстояло встретиться с этим таинственным убийцей. Ковин казался не таким опасным, потому что Элейн знала его в лицо, знала, чего ожидать. Неизвестность же пугала до дрожи.

Ее прогулка началась затемно. Она старательно делала вид, что спешит домой. Но при этом из ее рук постоянно падали свитки. Это должно было дать ей возможность продвигаться по маршруту медленно, позволяя Художнику заметить ее.

Стук каблучков Элейн по мостовой эхом разносился по пустынным улицам. Несколько встретившихся ей выпивох казались ничуть не менее опасными, чем убийца: один из них попытался ухватить ее за подол платья, другой лез обниматься, третий зазывал к себе. Помогло лишь то, что все они были изрядно пьяны, а оттого медленно бегали. Самым сложным при этом было держаться маршрута. Там, где, казалось бы, стоило обойти сомнительных прохожих, на самом деле было безопаснее держаться дороги, ведь рядом прятались полицейские.

Но еще более жутко становилось, когда все вокруг утопало в неприятной, пугающей тишине. Элейн слышала только свои шаги, только свое дыхание, шуршание только своей одежды. А как же полицейские? Разве не должны они были быть рядом каждое мгновение? А если они были рядом, значило ли это, что и Художник мог так же бесшумно преследовать ее, даже не подозревающую о нависшей опасности?"

"Сердце стучало быстро, и идти хотелось быстро, но приходилось прилагать усилия, замедляя себя. Шаг, еще шаг, Элейн считала их, чтобы совладать с собой.

Она завернула за угол и оказалась на совсем узкой улочке. Сюда не выходили двери домов, только окна, а если расправить руки, то правой можно было коснуться одной стены, левой – другой. Все тонуло в такой густой мгле, что терялась земля. Даже ноги Элейн растворялись в липкой темноте, будто вязли в черном болоте.