Голод. Одержимые

Мне что-то вкалывают, за окном проносится город, руки врачей капаются в моем животе, что-то говорят Макару.

А он только смотрит.

Смотрит.

Смотрит."

"И в его глазах та же бесконечная боль, что в моей груди, потому что резь в животе я больше не чувствую.

Я больше ничего не чувствую.

Сглатываю, осматривая тесную кабину скорой, боюсь задать главный вопрос, но он сам срывается с пересохших губ:

— Его больше нет?

Макар переводит взгляд на фельдшера, но тот коротко качает головой.

— Мы сделаем другого, — слышу сквозь шум крови в голове его сдавленный, глухой голос. Как плохо, как меня тошнит…

— Обещаешь?

— Яйцами клянусь, — говорит Макар, резко стискивает мою руку в своей, и меня накрывает.

Слезы бесконечным потоком текут из глаз, и я глотаю их, глотаю, чувствуя соль и как будто ожог на открытой ране.

Прости, прости меня, Малыш, что не уберегла, прости меня.

Я зажимаю зубами кулак, чтобы не выть в голос, и впервые Макар не требует, чтобы я перестала реветь. Он лишь сводит челюсть еще больше и просто отворачивается.

И я, наконец, прикрываю в глаза и не хочу их открывать все то время, что торчим в больнице. Просто лежу, лежу, лежу.

Я на койке, а Макар на диване, отлучается разве что позвонить.

Он рядом, смотрит, держит за руку, но молчит. Молчу и я. Впервые за такое короткое… Ну ведь короткое знакомство мы проводим столько времени рядом не трахаясь и не болтая.

Просто уютное молчание, которое хоть немного, но заглушает ослепляющую боль, что осталась после того, как все случилось.

Запретов для новой беременности нет, но просят воздержаться от половой связи хотя бы пару недель. Как будто мне это еще нужно.

Должно все зажить. Тело-то заживет. Пулю вытащили, ничего не задето, кроме невосполнимой потери ребенка. Ребенка, которому я начала подбирать имя, обсуждая этом с ним и словно ожидая, что он ответит.

Глупо. Так глупо винить кого-то кроме себя.

Я влюбилась в бандита и словила пулю.

Что может быть логичнее, что может быть ужаснее? Верила в сказку? Вот и поплатилась.

Глупостью будет вернуться к нему, хоть он и обещал, пока меня везли на операцию, завязать.

Но разве такие завязывают? Разве демоны могут жить без ада?

А как мне жить без демона. Что делать? Как жить дальше?

— Я люблю тебя.

Поворачиваю голову на звук и смотрю в небритое лицо.

Глава 37

— Слышишь меня?

— Слышу, — голос свой не узнаю. Хриплый, глухой. — Однажды ты говорил, что скажешь это лишь однажды.

— Особый случай, — поднимается он во весь свой рост, и мой взгляд ползет за ним, к лицу, к такой знакомой, кривой ухмылке.

Особый случай значит?

— То есть, чтобы ты признался в любви, должен кто-то умереть? — срываюсь на шипение, приподнимаюсь в кровати.

— Я скучал по этому…

— Ты издеваешься?

— Ты злишься, значит ты живая.