《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

- Вся вина твоя, вся кровь твоя на моих руках, на душе моей, ибо ты есть воля моя, - тихо произнёс царь, - И мне есть власть от самого Господа отпустить тебе все прегрешения, вольные и невольные, ведением или неведением.

Фёдор глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Взведя рукой, парень осенил себя крестным знамением.

- Аминь, - едва слышно и в мирной покаянном смирении прошептал Басманов.

Опосля того юноша подался ко владыке, объяв его руку и прильнув головой к плечу Иоанна. Владыка отчего-то боялся прикоснуться к телу юноши. Какой-то мертвенный шёпот воспрещал. И всё же, Иоанн обнял юношу, прижимая к себе с каким-то чувством, доселе неведанным.

- А свои грехи мне должно самому искупить, - прошептал Иоанн, - Это мой крест.

- Позволи мне разделить его с тобой, - последний раз просил Фёдор.

Иоанн со слабой улыбкой мотнул головой.

- Нет, - отказал владыка, и юноша крепче обнял его.

…

Иоанн велел снарядить Грома. Конь встрепенулся да принялся бить копытом – скверно ему сиделось без дела. Пущай, Фёдор и выгуливал его, и придавал резвости да простору, всяко, в могучем Громе было столько удали, что всю скинуть не хватило бы одного всадника.

Иоанн стоял поодаль, выжидая сборов.

Мутное небо медленно светлело.

Наконец, всё было готово. Царь не брал с собой никого из людей, и никого не извещал о своём отъезде."

"И всяко, едва ли когда стены кремля дремали никогда, тем паче нынче. День настал.

Малюта не спал, и стоило евонному доносчику явиться, как Скуратов подорвался с места, ведая, что времени в обрез, и боле не будет никакого дозволения свершить дело.

Не успели ворота затвориться за Иоанном, как Скуратов уже послал за своими людьми, и паче всех – за Вяземским.

Перевалило за полдень, когда Малюта был при оружии, и сидел в своих покоях. Едва ли его мысли можно было назвать молитвой – он не взывал ни к Богу, ни к дьяволу. Просто пред глазами стояло всё то, что непременно надо будет учинить сей нощию.

Каждое мгновение сейчас горячо жгло его изнутри, снедая, грызя и скобля.

Князь Вяземский явился столь скоро, что у Григория не было сомнения – едва ли Афанасий спал нынче. За ними затворилась дверь.

Вяземский был собран, тоже при шашке, и чёрное одеяние скрывало кольчугу.

- Я за тебя поручился, - хмуро произнёс Малюта, - Хотя и ходил слушок, будто бы у вас всё не так уж скверно, как ты говоришь.

Афоня усмехнулся, взводя руку со шрамом, чтобы Малюта уж получше поглядел, коль запамятовал.

- Ты ж не дурак, княже, - с прищуром молвил Скуратов, - и знаешь – что, поди, нам на сим не сдобровать.

- Малют, тебе дурно? – презрительно усмехнулся Вяземский, - От знаешь, от чего нам уж точно несдобровать? Коли этот щенок брехнёт чего на нас.

Малюта едва заметно кивнул.

- Афонь, заварушки не избежать. Не сплохуй сей нощью. Обоих живьём.