Зацепить 13-го

От подруг, а также по обрывкам разговоров девчонок в туалете мне стали известны подробности о Джонни Каване.

Он был пятигодком, но это я уже знала.

Он родился в Дублине. И это не стало новостью.

Он пользовался жуткой популярностью — ну, тут не надо было быть гением, чтобы догадаться, потому что его постоянно окружали ребята.

Девчонки к нему так и липли. Опять-таки это и слепой увидел бы.

И вопреки тому чудовищно «меткому» удару по мячу, стоившему моему мозгу сотрясения, он считался превосходным регбистом.

Он был капитаном школьной команды по регби — отсюда и его популярность, женское внимание и особое отношение со стороны преподавателей и учеников.

Я не знала даже азов регби, потому что в нашей семье спортивные интересы вращались вокруг ГАА. Рейтинг школьной популярности меня вообще не волновал, я всегда находилась на самом дне. Однако Джонни Кавана, каким его живописали здешние девчонки, был совершенно не похож на парня, с которым я познакомилась в тот день.

По их словам, он был агрессивным, напористым, отличался непрошибаемым снобизмом, имел бесподобное тело и ужасные манеры.

Девчонкам он виделся высокомерным парнем из богатой семьи, упертым регбистом, зацикленным на спорте. Он жестко играл на поле и был еще жестче за его пределами, предпочитая девиц значительно старше себя.

Ладно, может, оно так и было, но все это не сочеталось с образом человека, которого встретила я.

Мои воспоминания о том дне оставались туманными; я толком не помнила, почему оказалась на спортплощадке. Все, что было потом, сбилось в один комок, но его я помнила.

Я помнила, как он обо мне заботился.

Как оставался рядом, пока не приехала мама.

Я помнила, как он касался меня большими, грязными, но нежными руками.

Я помнила наш разговор. Он правда хотел услышать, что я скажу.

И мои невразумительное бормотание было для него важно.

Я помнила и неловкую часть тоже; от этого я подолгу лежала с пылающими щеками и не могла заснуть, а мозг наводняли сбивающие с толку картины и нелепые слова.

Эту часть я не осмеливалась даже признавать.

И я сохранила конверт, который нашла у себя в шкафчике, когда вернулась в школу. «От моих родителей твоим», — было написано на нем торопливым почерком.

Две купюры по пятьдесят евро я отдала маме, когда приехала домой, а конверт для большей сохранности засунула в наволочку подушки.

Не могу объяснить, почему не выбросила конверт, как не могу объяснить, почему всякий раз, когда вижу Джонни, мое тело покрывается холодным потом, ладони становятся липкими, сердце начинает бешено колотиться, а желудок стягивает узлом.

Вообще-то, я не совсем правильно выразилась.

То, как я реагировала на Джонни, имело очевидное, совершенно логичное объяснение.

Он был красивым.