Глубокое течение

Татьяна усмехнулась, не спеша закончила раскладывать в тарелки гречневую кашу и только тогда ответила:

— А я уже как-то говорила Сергею Федотовичу, что всю жизнь не любила медицины.

— Вот тебе и на! — удивился комиссар. — А что же вы хотели бы делать у нас?

Она сначала смутилась, опустила глаза, а потом, посмотрев на Лесницкого, смело попросила:

— Переведите меня в разведчики, Павел Степанович! Мне стыдно… Люба моложе, но вы взяли ее. Поймите же, что я хочу бороться активно. Я имею право на это.

Комиссар и командир переглянулись.

— Я больше, чем кто-нибудь другой, видела войну, страдания наших людей, — у нее дрогнул голос, порозовели щеки. — Видела, как они…

Лесницкий перебил ее:

— Подожди, Татьяна, — он не заметил, что в первый раз обратился к ней так же просто, как обращался он ко всем в отряде. — Стать разведчицей ты сможешь в любой момент, когда это потребуется. А нужда такая будет часто, не сомневайся. А вот с санитарами у нас трудно. Алена одна не может справиться. Она сама выбрала вас с Лидой и, конечно, не ошиблась. Мы с командиром поэтому и поддержали ее выбор. А из Любы не вышло бы медсестры — слишком уж она горячая. Поняла? — Он ободряюще улыбнулся. — Санитары нам нужны особенные — жизнь наших людей для нас дороже всего. И хороший госпиталь в наших условиях — великое дело. Этого не нужно забывать.

Татьяна почувствовала большую силу его простых, скупых доводов. Возможно, сила эта заключалась не столько в самих словах, сколько в ясном взгляде его карих глаз, в теплой, открытой улыбке, и от приготовленных ею доказательств ничего не осталось, они показались вдруг наивными и смешными. Все-таки она попробовала возражать:

— Но если у меня нет склонности к этому делу.

Приборный глубоко вздохнул:

— Эх, дочка! У нас не было склонности воевать. На кой черт нам нужна была эта война? Жили, работали, строились, богатели с каждым годом… Но когда на нас напали, когда вздумали нам ярмо на шею надеть, — он возбужденно повысил голос и встал из-за стола, — мы все стали солдатами. И склонность у нас одна сейчас — уничтожить захватчиков, что пришли на нашу землю. Вот! А ты о склонностях! Какое там… — его лицо озарилось по-отечески доброй улыбкой.

Татьяна почувствовала себя виноватой, оттого что своей просьбой отнимает у них очень дорогое время, и, извинившись, торопливо вышла.

Лесницкий проводил ее взглядом и повернулся к Приборному:

— Видел, как люди рвутся в бой? Какая у них ненависть! А сколько таких на нашей земле! Сколько таких семей, как Маевские! Наше дело — поднять их, всколыхнуть, организовать на борьбу.