Глубокое течение

С крыш падали крупные капли, срывались и со звоном разбивающегося стекла рассыпались намерзшие за ночь сосульки. Горели на солнце красные ленты на шапках партизан. И все вокруг счастливо смеялись и аплодировали.

…Когда полковник назвал ее имя, Татьяна от неожиданности растерялась и забыла, что нужно делать.

Тетка Степанида легко толкнула ее в спину.

— Скорей же ты… Ждут тебя.

Она подошла и молча взяла орден, не переставая думать: «А мне за что? Что я сделала?»

Ее поздравляли. Женщины обнимали и целовали. Подбежала возбужденная, раскрасневшаяся Люба, обняла ее и, заглянув в лицо, рассмеялась:

— Что это ты нос повесила? А? А я знаю. Сказать? — в глазах ее горели! лукавые огоньки.

Татьяна знала, что Люба способна сказать такое, от чего может стать еще более неловко, поэтому отвернулась, незаметно выбралась из толпы и пошла домой.

Успокоил ее Женька. Он заметил, что она раньше времени ушла с площади, где после вручения орденов начались танцы и игры, и пошел за ней. Она рассказала о мучивших ее сомнениях, Женька ласково улыбнулся в ответ и притянул ее к себе.

— Чудная ты, Танюша. Я прямо не понимаю тебя. Какая-то ты неспокойная. Как же это зря? Кто не заслужил, того не наградят, будь уверена. А мы с тобой заслужили, Танюша. Мы с гордостью должны носить наши ордена. Это знак того, что мы честно служили родине. Но не забывай, что мы и в будущем должны быть достойны их… А дел у нас еще много, — сказал он, вздохнув. — Воевать нам еще долго. Павел Степанович, когда прилетел из Москвы, говорил, что это, в сущности, еще только начало.

Татьяна прижалась к нему, прошептала:

— Только ты береги себя, Женек. А то ты такой…

Он сжал ее плечи. Вот так когда-то каждый раз говорила мать, провожая его в лес. Он вспомнил ее и долго молчал. Потом нарочито шутливо сказал:

— Меня, Таня, ни одна пуля не возьмет. Я заколдован.

За окном послышались шаги. Пришел отец. Женька встал, чтобы выйти, но Карп задержал его.

— Куда, Евгений Сергеевич? Сегодня я буду тобой командовать, — и, взяв хлопца за руку, Карп усадил его на скамейку.

Старик был радостно взволнован и счастлив. Раздевшись, он с нежностью погладил орден, расправил усы… Казалось, он помолодел на много лет.

Татьяна с улыбкой сказала ему об этом.

— А что ты думаешь, дочка! И помолодел! Да как не помолодеть, глядя на вас? Эх, дети! — в глазах его блеснули слезы счастья. — Как не помолодеть! Вчера приняли в партию, а сегодня орден дали. Вот они, Маевские! Вся семья — коммунисты, орденоносцы! Дожить бы только веем до конца…

— Доживем, дядька Карп.

— И я говорю: доживем, сынок. И счастье свое построим наново. Будут у нас и сады, и пчелы, и все, что хочешь…

Карп сел радом с Женькой, и они разговорились. Разговаривали серьезно, степенно, как настоящие хозяева и близкие люди.