В глубине Великого Кристалла. Все произведения цикла

Три кило макарон… — Не разуваясь, перешел ручей и резво зашагал через луг. Ромашки и колокольчики захлестали по мокрым штанинам. Солнце стало белым и жарко светило мне в левую щеку.

Ерошка, смирившись с ролью «детсадовского всадника», сперва молча побалтывал ногами. Потом хихикнул:

— А что тяжелее? Три кило макарон или три кило чугуна?

— Старая шуточка, — сказал я.

— Старая, а ответа никто не знает. Думаешь, одинаковая тяжесть?

— А разве нет?— А вот и нет. Три кило чугуна тяжелее.

— С чего ты взял?

— А конечно! Вот урони себе на ногу макароны и чугун одинакового веса! Сразу убедишься.

— Спасибо за совет. Хорошо, что на ногу, а не на голову… Он хихикнул опять. Привычно так, будто в прежние времена. Потом озаботился:

— Тебе не очень тяжело?

— Мне совсем не тяжело, — соврал я, стараясь дышать ровно.

— А то, может, спустишь меня? Нога уже не болит…

— Сиди, не ерепенься. А то спущу и… дам тума`ка.

Он обрадованно фыркнул:

— Надо говорить «тумака`»!

— Ты же сам говорил «тума`ка»!

— Это раньше. А теперь…

— А что теперь?

— Подожди, — отозвался Ерошка рассеянно. И примолк.

Мы наконец вышли к луговой дороге. Передохнули, присев на валявшуюся у обочины шину самосвала. Потом я снова преодолел Ерошкино (не очень энергичное) брыканье и посадил его на плечи. Поскольку мы не знали, в какую сторону идти, я пошел так, чтобы солнце светило в спину.

Ерошка вдруг сказал сбивчиво:

— Па… послушай, дядя Слава. Я стихи досочинил. Те, про макаку.

— В самом деле? Когда досочинил? Сейчас?

— Нуда…

— Читай давай, — велел я.

Он смущенно попыхтел у меня над головой и заговорил. Без выражения, но внятно:"

"Заведу себе собаку,Дам ей имя Макака`И совсем ни разу дажеЯ не дам ей тумака,Никогда.Пусть она на кошек лает,За штаны меня хватает,Все же на своем векуНикогда я, никогда яНе обижу Макаку`.Ни за что…— Да… — сказал я вполне правдиво. — Очень такое… проникновенное стихотворение. По-моему, у тебя талант… — И почему-то сразу испугался: вдруг он скажет: «Есть в кого…»

Но Ерошка не сказал эту непонятную фразу. Только посопел со скромным авторским удовольствием.

Дорога стала подыматься на взгорок.

— Отпусти, пойду сам, — опять сказал Ерошка.

— Сиди тихо… Макака`.

Он притих с дурашливой послушностью.

Кругом до горизонта лежали луга. Роса уже высохла, не было сверкания, но травы пестрели цветами. Густо носились бабочки, заливались пичуги.

— Ого… — вдруг сказал Ерошка. И даже взлягнул.

— Что такое?

— Уже видно, — со значением произнес он. И, кажется, с опаской.

— Что видно?

— Город…

— Какой город?

— Просто Город, — сказал он.

Мы были на верхней точке пологого перевала.

— Я ничего не вижу… — (Но сердце у меня почему-то стукнуло вразнобой с обычным ритмом.)

— Потому что ты внизу, а я над тобой.