В глубине Великого Кристалла. Все произведения цикла

Приехали какие-то высокие гости (кажется, из магистрата), и у нас, выстроенных на палубе, гладкий чиновник в старомодном, похожем на фрак костюме елейным голосом спросил:

— Скажите, дети, всем ли вы здесь довольны? Или есть жалобы? Если есть, не бойтесь, говорите.

И незнакомый мне мальчишка на дальнем конце строя вдруг шагнул вперед. И звонким от переломленного страха и отчаянности голосом выкрикнул:

— Не всем! Совсем недовольны! Нас здесь бьют! И вообще… издеваются!..

Легкий шум прошел по шеренгам. Еще немного — и начнется общий крик.

Чиновник во фраке закатил глаза от горестного изумления:

— Какой ужас! Это правда?

Две дамы по бокам от него заквохтали:

— Мальчик, ты немедленно поедешь с нами! Всё нам расскажешь. Мы подробно разберемся…

И комиссия с мальчишкой торопливо отчалила на катере. А нас разогнали по кубрикам. И всё…

Через пару дней госпожа Изольда, усмехаясь, сообщила, что мальчик на берегу повел себя крайне неразумно: выскочил из машины, бросился бежать и попал под автомобиль.

— Конечно, жаль его, как и всякого ребенка, но своим поступком он доказал, что жалобы его — ложь. Знал, что ложь разоблачат, потому и ударился в бегство… Вот так, уважаемые господа воспитанники. А теперь спать. И кто шелохнется… Не забывайте, что завтра банный день.

Банного дня боялись даже больше, чем разговоров о всяких специальных детских тюрьмах и расстрелах. Потому что разговоры — это все-таки что-то неясное, слухи. А банный день, он — грозная неизбежность."

"Каждую пятницу, с утра, подваливала к «Розалине» железная, пышущая паром санитарная баржа. Мы оставляли всю одежду в кубриках и вереницами, под конвоем дежурных воспитательниц, брели на «помывочную процедуру». Это само по себе уже было страшно — жуткая беспомощность и стыд, от которого хотелось съёжиться в комочек, превратиться в мышонка или комара. Но в конце концов каждый из нас к этому притерпелся. Однако нельзя было притерпеться к страху. Никто не знал, что его ждет после мытья в гулком, наполненном душным туманом трюме. Никому в точности не было известно, не оказался ли он на этой неделе в каком-нибудь штрафном списке.

У выхода из моечного трюма был распределитель — контрольный тамбур, где со списком сидела дежурная воспитательница и сортировала нас: того — направо, того — налево… Того, кто «налево», ждали уже крепкие чпидовские тетушки — любительницы этого дела. Отводили в железные клетушки. Особенно тетушкам нравились младшие ребята — те, у кого силенок мало и кто быстро слабеет от страха. Возни с ними не много — положишь животом к себе на колени, и… Прутья были искусственные, пластиковые. Из-за ржавых дверей доносился поросячий визг. А в распределителе томилась жутким ожиданием другая группа приговоренных.