В глубине Великого Кристалла. Все произведения цикла

Но она уехала на неделю в деревню, и все воспи­тательные задачи перешли на эти дни к Сене. Родители-то на работе. Вот Сеня и таскал братца с собой.

Братец не был чересчур капризным, но по малолетству требовал постоянного внимания. Он всё время чего-нибудь хотел: “Х о чу пить… Х о чу на учки” (на ручки то есть; а тяжеленный ведь, потаскай такого!), “Хочу писать…” Хо­рошо ещё, если это “хочу” вовремя, а чаще бывало, когда уже штаны мокрые.

– Наказанье ты моё, – постанывал Сеня. Но сильно брата не ругал: что возьмешь с малыша? Хоть и бестолко­вый, а родной.

В “институте” Никите нравилось. То и дело он требо­вал:

– Х о чу гхушку… – игрушку то есть.

“Гхушек” было полным-полно. На полках и столах вся­кие приборы, блестящие штучки, катушки с проволокой, трансформаторы, конденсаторы, генераторы… Сеня, спросив предварительно Маркони, давал брату какую-нибудь без­опасную штучку, и тот на время притихал.

Но однажды Никита самостоятельно стянул с полки за­ряженный электролит. Этакую серебристую баночку с дву­мя штырьками. Все тихо беседовали, а Матвей звякал стру­нами и покачивал ступней в отвисшей босоножке. Никита с “гхушкой” подобрался к музыканту и коснулся штырька­ми его голой пятки. Матвей уронил гитару и с воплем взле­тел под крышу."

"Минут пять все, даже Маркони, вповалку лежали от хо­хота. А Матвей по-обезьяньи висел на верхней балке и плачущим голосом рассказывал, каким уголовником станет Никита, когда вырастет.

Кап ничего не понял в этой истории. Когда успокои­лись, он спросил через “Сверчок”:

– Матвей, тебе неприятно?

– Ещё бы!

– “Ещё бы” это значит “да”?

– Вот именно!

– Тогда почему все обрадовались?

Народ на чердаке притих. Как объяснить инопланетя­нину странности человеческой психики? Наконец Матвей хмуро растолковал:

– Потому что могло быть ещё хуже: если бы это чу­чело ткнуло не меня, а себя…

Сеня виновато засопел и запоздало дал Никите воспи­тательного шлепка.

– Хочу гхушку, – сказал неисправимый Никита.

Сеня сунул брату бобину от магнитофона, а сам задумался. Присел на чурбак и стал смотреть перед собой – словно в какое-то ему одному видное пространство.

“Может быть, у него тоже любовь? – подумал Кап. – Ему грустно”.

Кап уже умел читать человеческие настроения по гла­зам, хотя у него самого глаз не было.

Порой, чтобы хоть немного походить на здешних жите­лей, Кап вытягивал из себя пять отростков: круглый – го­лову и четыре длинных – ручки и ножки. И в таком виде сидел на краю банки. Но этого не замечали. Как им, лю­дям, разглядеть в подробностях такую кроху? Искорка го­рит – вот и всё…

А Кап настолько привык жить среди ребят, что иногда у него в сознании менялись масштабы. Казалось, что чер­дак не так уж велик, а ребята – почти одного роста с ним, с Капом.