Географ глобус пропил

– С новым счастьем, – нестройно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И бряканье этих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлёвских курантов.

Фотография с ошибкой

Служкин зашёл за Татой в садик, но её уже забрала Надя. В раздевалке среди прочих мам и детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции он заглянул в шкафчик Таты и увидел на верхней полочке завёрнутый в газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его и развернул. В пакете лежали три цветных фотографии с новогоднего утренника. Тата стояла под ёлкой с большим медведем в руках. Ёлка была украшена разнокалиберными шарами и большими звёздами из фольги, но без гирлянд, мишуры, дождика – казённая, неживая, зря погубленная ёлка. Медведя Служкин видел и раньше. Медведь сидел в группе на верхушке стеллажа. Играть с ним не разрешалось, с ним можно было только фотографироваться. Тата неловко прижимала к себе медведя, словно бы отпрянувшего от неё, и испуганно глядела в объектив. На ней было надето незнакомое мешковатое платье Снежинки, которое совершенно не смотрелось с красными туфельками и бантом.

Служкин долго рассматривал фотографию, потом подошёл к Андрюше и присел. Лена в это время натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чьё это платье на Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А почему Тате надели это платье?

– Вошпитательница шкажала, што у неё коштюм плохой.

Служкин вышел на крыльцо садика и закурил. Был вечер. Небо за домами смущённо розовело, и в нём висела зеленоватая, как незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки и веранды на площадках среди высоких сугробов казались уютным заповедным городом гномов. Вдали в сизой мгле сочно багровел рубин светофора. У школы, где на катке сновала детвора, искрился целый куст взвизгов и криков.

Сзади на крыльцо вышли Андрюша и Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула из кармана его пуховика фотографии и посмотрела снова. – Платье, конечно, плохо сидит – велико… – словно оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами и неохотно пояснил:

– Тата в красном костюме хотела быть на утреннике, а не в платье.

– Ну, это же мелочь – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но именно мелочи глубже всего задевают. Так вроде уже со всех сторон корой зарос, и вдруг – бац… По такой мелочи и чувствуешь, что ребёнок твой – это как душа без оболочки. Просто, Лен, ошпаривает понимание того, как дети беззащитны и в то же время – такая несправедливость! – уже отдельные от нас существа…

– Они с самого начала от нас отдельные, – грустно улыбнулась Лена.